У Маана не было легких, ему приходилось набирать воздух в пасть, оттого фразы получались очень короткими, рубленными — насколько его хватало. Выходило беспомощно и жалко, но это был единственный способ, которым он мог общаться. Не высекать же, в самом деле, буквы в камне…
— Гнилец, — выдохнул старик, глядя на него во все глаза, — Г-гнилец.
— Маан. Бояться нет, — повторил Маан. Собственное косноязычие раздражало его, — Мир.
Наконец, они поняли, что он не собирается нападать. Но, кажется, все еще пребывали в состоянии глубокого шока.
Улыбчивого трясло, как в лихорадке, Калека пытался отползти, забыв про костыли, Сероглазая смотрела на него ледяным пустым взглядом.
Они были всего лишь людьми, и сейчас перед ними находилось то, страшнее чего нет на всей планете. Настоящий живой Гнилец. Чудовище. Порождение ночного кошмара.
Это заняло много времени. Маан стоял неподвижно, припав к земле и склонив голову, чтобы казаться ниже. Эта поза виделась ему унизительной, в присутствии четырех объятых страхом людей, но человеческая психика гибка и обладает способностью приспосабливаться к любой, даже неординарной, ситуации. Состояние шока не могло длиться вечно.
Старик был самым опытным из них и пришел в себя первым.
— Слуш, братья, — воззвал он, приподнимаясь, — А тварь-то, мается мне, не голодна. Смелее.
— Голодна или нет, а зубами клацнет и надвое разделит, — сказал опасливо Калека, — Глядь, зубы-то…
— Мир. Пришел. Маан. Я.
— Да он, сдается, не спешит. Эй ты! — у Старика дернулась морщинистая щека, — Не тронь нас, понял? Какая пакость… Карла, не дрожь. Поднимайся. Вишь, он смирный.
— Это Гнилец! — взвизгнула Сероглазая Карла, — Спустились сюда на свою погибель… Не двигайся! Набросится и в клочья порвет!
— А ну как не порвет… Говорю тебе, смирный.
— Не бывает такого, шоб Гнилец — и смирный. Страх какой…
— Бывает, говорят, — осторожно сказал Калека, поднимаясь и не сводя с Маана испуганного водянистого взгляда, — У меня прежде знакомец был, в Контроле служил. Рассказывал всякое. И, будто бы, бывают и смирные. У них, когда в голове все перемыкает и мозг гниет, всякое случается. Кто-то с целый дом вымахает, зубы с руку, а ума нового не нажил, так ему хоть голову в пасть суй…
— Этому засунешь…
— Ты на морду не гляди, Щипчик. Сам знаешь, был бы настоящий Гнилец — сожрал с потрохами, только косточки бы скрипнули… А этот зыркает, стоит. Да и бормочет что-то, чул?
— Как не чуть. Меня морозом по шкуре прошкрябло, как он пасть открыл. Только, думаю я, не настоящее это.
— Это еще как — не настоящее?
— Мозга у него нет, у Гнильца этого, — пояснил Калека, — Ясно? Ты не слушь, что он бормочет, он с того бормочет, что голова отсохла. Повторяет, что попугай, без умысла. Мысленная остаточность в нем, но пустая, как по привычке. Мож, думает, что человек еще…
— Человек! — Сероглазая истерически засмеялась, даже задрожала, — Человек!..
— И то бывает. Глядь, как на нас зыркает. Видать, шкура отросла, а с мозгами не вышло.
То ли Хромой и в самом деле был убедителен, то ли неподвижность Маана сыграла роль, но люди, кажется, отошли от испуга. На Гнильца теперь глядели с опаской и отвращением.
— Я мир. Бояться нет, — нужные слова все не находились, не могли выбраться, — Бояться нет…
— Значит, говоришь, не тронет? — уточнил Улыбчивый, немного осмелев, даже вспомнил про копье, зажатое в руке.
— В жизь не тронет, — убежденно ответил Калека, — Знакомец, в Контроле служил, своими ушами… Этот Гнилец снаружи грозен, а на деле, должно быть, смирен, как теленок. Его, может, и крыса загрызет, он и пикнуть не сумеет.
— Во как, — Улыбчивый почесал в затылке, — Маешь смысл, наверно. А меня страх до самых кишочек сперва пронял. И подходит же как человек чисто… В глаза смотрит, говорит…
— Тоже мне — говорит… Беседу шоль вести с ним желаешь? А гляди, — Калека повернулся к Маану и, хотя в глазах его, на скользком дне плавал страх, заговорил, стараясь держать голос ровно, — Здравствуй, рожа облезлая. Что зыришь? Огня не видел, Гнилец поганый? Откуда ж тебе огонь видеть, дрянь? Жрешь, небось, нечистоты одни, как крыса смердячая. Верно? Ты глядь, как зыркает, аж душу холодит… Не знал бы, что это скотина бессловесная, напугался бы до одури. Ну и отвратная же у тебя харя, братец, ничего поганее не встречал. Желудок воротит, как узришь такое.
Маан напряг шею так, что даже заскрипело. Дело принимало совсем другой оборот.
«Ну, как тебе социум? — спросил голос, явно наслаждаясь, — Пообщался? Смелее, ведь это к ним тебя тянуло столько времени? Смотри, это и есть твои собратья по биологическому виду. Ты сохранил им верность, даже потеряв свое прежнее тело. Чувствуешь родство?».