— Бояться нет, — медленно сказал Маан, пытаясь вложить в скудный запас слов все, о чем в этот момент думал, — Я мир.
— Видишь? — Калека довольно засмеялся, — Вот как с ним беседовать. Чисто попугай какой. Говорю же, нету мозга в нем, только видимость, морок. Ходить может, да пасть открывать. А сам беззащитен, как котенок какой.
— Это оно выглядит так, — сказал Старик, — Только я б на твоем месте не сильно-то…
— А запросто, — Калека вдруг вытянул желтоватую, раздутую в суставах, руку, — Глядь, Щипчик.
Маан понял, что собирается сделать безногий. А может, тело его осознало. Оно напряглось, натянув стальные тросы мышц, изготовилось, налилось силой. Это тело принадлежало не человеку, и оно не разбиралось в человеческих взаимоотношениях. Только делало то, что умело.
Ужасным напряжением воли Маан заставил его остаться в неподвижности.
Если ты называешь себя человеком, докажи, что человек. Тот, кто способен идти на уступки. И терпеть, если это необходимо для достижения цели.
«Я докажу, — упрямо подумал Маан, чувствуя, как тень скользит по его лицу, — Я выдержу».
Костыль вскользь стукнул по скуле, едва не задев глаза. Сухая палка соприкоснулась с его плотной упругой шкурой почти беззвучно, издав лишь еле слышимый треск.
Удар был слишком слаб, чтобы причинить серьезную боль, но Маан едва удержал свои инстинкты. Калека умер бы мгновенно, даже не успев опустить клюку, а может и понять своей участи.
«Человек, — подумал Маан, ощущая пылающую полосу на своем лице, — По крайней мере, что-то во мне осталось. Я выдержал. Я не убил его, а ведь мог и должен был. Я сохранил ему жизнь, хотя это было совершенно ни к чему. Значит, я еще существую. Я, Джат Маан, все еще существую».
Второй удар пришелся по подбородку, третий по лбу. Калека хлестал его с упоением, с удовольствием вкладывая в свои удары неожиданно появившуюся в чахлом теле силу.
— Вот, вот, вот… — приговаривал он, опуская клюку, — Вот как… А? Ну как? Видали Гнильца? Говорю же, безмозглый и есть. Пришел на свет, делов-то. Хоть на поводке его таскай.
— Прогоните его! — крикнула Сероглазая, — Видеть не могу урода этакого. Вон его!
— Постой, — Старик пожевал губами, — Куда ж гнать. Ты, Карла, думала бы поперед.
— Да что ж тут думать? Куда его, гнилого? Я даж глаз закрыть не смогу, пока он рядом.
— Толку мало, — согласился Калека, — Жрать его возможности нет. Знакомец мой, инспектор, говорил, яд там, в требухе у него. Сожрешь что — распухнешь и концы враз отдашь. Такая уж внутренность нечеловечья. Нельзя его жрать.
— Так прогоните же его!
— Замовчь, — шикнул на нее Старик, — Ты это враз придумала, да только кто ж выбрасывает то, что само тебя нашло? Или богатство карманы оттягивает?
— Подавись этим богатством… Куда ты его пристроишь? Поклажу на него вьючить, что ль?
— Да нет, куда ж, — Старик вдруг расплылся в улыбке, отчего отвисшие морщины растянулись во все лицо, — Есть думка хитрее.
— Какая? — подал голос и Улыбчивый. На Старика он смотрел уважительно, видно, и в самом деле сын…
— А такая. Забить его, вот туточки.
— Что?
— Да что говорю. Забить как есть. Он, смотрю, и верно безропотный, значит, стерпит. По шее ему…
— Да что его резать, если толку с его нутрянки никакого? — недовольно спросила Сероглазая, — Разве что ожерелье с зубов его сделать.
— Тебе всё об ожерельях думать, Карла… Ты выше бери, — Старик прищурился, — А ведь выгода с него будет огромная. Забить и, значить, в Контроль потом весточку наслать. Мол, встретили и изничтожили погань такую, с риском для жизни, значить. Ты на морду его глядь, не мелочь, сразу видать. Оно, может, тут несколько лет ходит, не пойманное. Старый Гнилец — это, брат, сила, любой скажет.
Он говорил муторно, долго, вплетая в свою шепелявую речь непонятные Маану слова, но по реакции остальных сидящих вокруг костра, было видно, что разговоры эти находят отражения в их мыслях.
Калека озабоченно тер дряблый подбородок, глаза бегали из стороны в сторону, Карла и дышать забыла — так вслушивалась. Даже Улыбчивый, с лица которого обычно не сходило выражение бессмысленного удивления, вдруг замигал, задергал ртом, потер руки.
Люди. Только люди. Ничего более.
— Значит, батя, нам за это милость выйдет?
Старик кивнул, кадык на тощей шее скакнул вверх-вниз.
— Выше бери. За такое дело я так думаю, Контроль нам большую бумагу выпишет. С восстановлением в социальном классе, — видимо, формулировка была им где-то вычитана, Старик произнес это с нескрываемым удовольствием, сладко жмурясь, — Так-то, братья. Предъявим шкуру, и при бумаге будем, я верно говорю. Вжик — и все. А кому-то, есть думка, может даже и повышение выйти. Класс, скажем, восьмидесятый…