Сумасшествие. Неужели они всерьез полагают, что в силах его убить?
Не из ненависти к ужасному, отвратительному Гнильцу.
Не от страха.
Только лишь потому, что им кажется, что он слабее и его можно задушить, как крысу. И выгадать на этом.
«Вот твои люди, которых тебе не хватало. С которыми ты ощущаешь духовное родство».
— Верно, Щипчик, говоришь, — подхватил Калека, — Только не восьмидесятый, а семьдесят пятый, никак не меньше.
— А завалим ли? — уточнил осторожный Улыбчивый, скользнув по Маану неприятным оценивающим взглядом, — Ты глядь, какой.
— Это он снаружи таков, — сказал Старик, — А унутре они все одинаковые, что человек, что Гнилец, что сам дьявол… И пикнуть не успеет. Ну-ка, братья…
Они обступили его со всех сторон, забыв про недавний страх. Четыре тощих фигуры в лохмотьях, каждая из которых была в несколько раз его меньше. Сейчас это уже не пугало их.
Ему ничего не стоило развернуться, отшвырнув их всех разом, как тряпичных кукол, и в несколько рывков оказаться под защитой темноты, где им вовек не найти его, даже если они вздумают прочесывать все смежные пещеры цепью. Любой Гнилец на его месте поступил бы именно так.
Что может быть безрассуднее, в такой ситуации? Пытаться доказать что-то самому себе. Даже понимая всю тщетность этого.
— Мир. Маан. Опасность нет, — продолжал он цедить бесполезные слова, чувствуя, как сжимается кольцо вокруг него. Маан видел серые лица с горящими глазами, ощущал их зловонное дыхание и едкий запах гноя.
— Ты, Схвалень, под горлышко ему меть, вишь, там шкура потоньше будет… А там уж разберемся, какая в нем внутренность. И у меня для него найдется…
«Не надо, — мысленно пытался остановить их Маан, — Не делайте этого».
Глупо было оставаться, да и вообще затевать все это. Питать себя несбыточными иллюзиями — те часто оборачиваются большой кровью. А уж она-то будет, Маану сообщило об этом чутье, дернув какую-то тончайшую жилку в его мозгу. В таких вещах оно обычно не ошибалось.
— Опасность нет…
— Айда, братья! — крикнул Старик.
Одним глазом Маан следил за копьем Улыбчивого, метившим ему в шею, другим — за Калекой, которой уже занес свой костыль. Не тот, которым бил Гнильца, другой, с острым ржавым штырем, вогнанным посередине.
Оттого, когда возле самого лица оглушительно взорвалось, ослепив на несколько секунд его органы чувств огненным хлыстом и запахом сгоревшего пороха, растерялся. Что-то впилось ему под правый глаз, злое, как жало огромной осы, отчего в голове зловеще загудело, а окружающий мир озарился багровой молнией.
Старик. Никогда нельзя недооценивать самого опытного.
Маан слишком долго внушал себе, что остался человеком и пытался думать, и действовать как человек. Руководствуйся он обычными соображениями, этого бы никогда не случилось.
Сквозь быстро тающие грязно-серые клубы порохового дыма, Маан увидел Старика — тот пытался перезарядить громоздкий самодельный пистолет, который до этого, похоже, прятал под лохмотьями.
Ржавый хлам, собранный из пришедших в негодность механизмов. Но на близком расстоянии тяжелая грубая пуля вполне могла проломить даже прочную кость.
Возможно, в последнюю секунду у целившегося дрогнула рука. Маан не собирался предоставлять ему второй шанс. Он ударил правой лапой, без замаха, как бил обычно шныряющих по темным углам крыс.
Рука вошла в живот Старика с негромким хрустом — точно лопнул ветхий, изъеденный временем, туго натянутый холст. Глаза, на мгновение странным образом прояснившиеся, выпученные, наполнились новым, ранее неведомым, чувством. Маан резко повернул лапу внутри его теплого мягкого живота и вырвал ее обратно, заставив тощее тело согнуться пополам.
На тонких губах Старика выступили кровавые пузыри. С выражением бескрайнего изумления он прижал руки горстью к своему раскрывшемуся, как бутон, животу, пытаясь сдержать сизо-багровый ворох собственных внутренностей, выпирающий наружу.
Маан не видел, что с ним случилось дальше — закричавший от ярости и ужаса Улыбчивый ударил Маана копьем. Бил неловко, без опыта, Маан мог наблюдать, как медленно плывет, поворачиваясь вокруг своей оси и отбрасывая блики костра, зазубренный наконечник.