Одновременно с этим Калека, долго и трусливо примеривавшийся к его боку, ударил своим костылем. Он был проворнее, но ему не повезло: заточенный штырь лишь скользнул по прочной коже, оставив зудящую полосу. Маан отмахнулся от него лапой, повернувшись к Улыбчивому.
У того было еще две секунды жизни, и потратил он их безо всякой пользы для себя — выпучил глаза так, что дернулась обвисшая на костистом лице улыбка, мгновенно побелел, как будто его в один момент проморозил изнутри густой иней.
Его голова поместилась в широко открытую пасть Маана целиком. Шея была худой как жердь, и перекусить ее ничего не стоило, но Улыбчивому судьба приготовила другую смерть.
Маан ощутил, как в недрах его рта вылезают на поверхность прежде спрятанные в своих кожаных складках многочисленные ряды зубов. Растущие в несколько спиральных окружностей, они ощутили прикосновение и мгновенно сомкнулись.
Плоть была мягкой, рыхлой, податливой. Она оказалась сладковатой на вкус, как крысиное мясо, но куда нежнее. Под мягким что-то хрустело. Зубы без дополнительной команды начали работу, для которой были предназначены, к которой привыкли.
Его больно укололо в подмышку. Скосив взгляд, Маан увидел Калеку — тот всадил свой костыль ему в бок и теперь ворочал его, скалясь, пытаясь расширить рану, из которой текла густая желтая кровь.
Маан с сожалением бросил Улыбчивого, чьи затихающие движения еще ощущал в своей пасти. Это было непросто — зубы имели крючковатую форму, специально, чтобы удерживать угодившую в них добычу.
Он выплюнул тело. Улыбка начисто исчезла с его лица. Как и само лицо. Вместо головы над плечами поднималось подобие растрепанной капустной кочерыжки, все в лохмотьях сорванной кожи и мышц, бесформенное, смятое.
Осколки кости, удивительно белоснежные, как неумело вставленные украшения, выпирали из влажного месива. Нижней челюсти не было, и вниз безвольно свисали сизые клочья языка. Наполовину раздавленная голова удивленно смотрела единственным уцелевшим глазом, треснувшим в глазнице.
— Агагыхыр… — Улыбчивый зашатался, поднял руки к своему страшному огрызку, обнаженные мышцы лица затрепетали, — Ахраыг…
Потом смерть нащупала его бьющееся в агонии тело и погасила жизнь внутри него одним мягким движением. Улыбчивый рухнул на пол, точно его выключили, враз превратившись из человека в сверток из лохмотьев и нескольких килограммов остывающей плоти.
Калека был самым проворным из всех, он обладал собственным чутьем, которое, должно быть, предупреждало его об опасности. Увидев страшную смерть Улыбчивого, он не стал медлить, развернулся и бросился в темноту Сырой Долины, забыв про фонарь, быстро ударяя по камню своими кривыми костылями, издающими сухой стук.
Должно быть, это чутье не раз помогало ему прежде, если позволило сохранить жизнь на протяжении долгого времени, провело целым и невредимым через многочисленные опасности подземного мира. Но по сравнению с чутьем Гнильца оно не стоило ровным счетом ничего.
Маан догнал его одним рывком, бросив свое тяжелое тело вперед, как камень из пращи. Он врезался в спину безногому, и кости того хрустнули еще до момента, как они оба рухнули на землю.
Даже полураздавленный, обратившийся до пояса во влажную бесформенную тряпку, Калека не утратил воли к жизни — вскинул свои бесполезные костыли, пытаясь ткнуть ему в пасть.
Маан ударил сквозь них, превращая дерево и пластик в мелкую невесомую труху. Когда его рука коснулась головы Калеки, лежащей в конце траектории, та тоже обратилась в труху, только горячую, парящую, вязкую. Маан отшвырнул бесполезное более тело.
Сероглазая вжалась спиной в темный угол, Маан услышал ее судорожные вздохи, рвущие грудную клетку, и лишь затем увидел ее своим обычным зрением.
Она выглядела так, словно уже была мертва, и жизнь выскользнула из нее, оставив пустую полупрозрачную оболочку вроде той, в которую обратился обнаруженный им когда-то мертвый Гнилец.
Он приблизился к ней, и она сжалась, сморщилась, стала совсем крошечной. Ее серые глаза были мертвы и холодны, как не бывает у живого человека.
— Мир, — сказал ей Маан, протягивая руку, — Бояться нет.
Увидев его перепачканную красным и серым конечность, Сероглазая вскочила. Он подумал, что женщина попытается убежать, так же безрассудно, как Калека, но она не стала этого делать.
Выхватила откуда-то короткий самодельный нож, блеснувший в темноте крошечной треугольной льдинкой, и бросилась на него, нечеловечески визжа, полосуя лезвием воздух и метя в глаза.
От неожиданности Маан замешкался, человеческая его часть опять заставила тело медлить. Сероглазая ударила его несколько раз в лицо, но не смогла пробить кожу. Она была женщиной и оказалась слишком слаба, чтобы причинить ему вред.