Они были прижаты друг к другу, голова Гнильца находилась всего в полуметре от его собственной. Когда-то она была человеческой, но давно утратила даже сходство с ней, сохранив только рудименты кадыка и ноздрей.
Это была треугольная голова богомола, или еще какого-нибудь подобного насекомого. Узкая, вытянутая, созданная для скорости и стремительности.
Глаза — два полупрозрачных желтых пузыря, лишенные зрачков, слепо смотрели на Маана, и в их отражении он различал исполосованное кровоточащими нитями порезов собственное лицо.
Вместо рта у Гнильца был короткий мягкий отросток, подрагивающий где-то под подбородком.
«Черт возьми, эта тварь не способна есть свежее мясо, — осенило Маана, когда тот разглядывал соперника, — У него совершенно другая система пищеварения. Падальщик… Значит, и тех людей он убил не из-за голода».
Гнилец продолжал сжимать его своими многочисленными хлыстами, и напрасно Маан пытался молотить лапами, стараясь достать его, слишком близка была дистанция. Выиграть здесь вряд ли выйдет: его тело было неповоротливо для такого противостояния.
Маан пытался достать зубами голову соперника, но и это было бесполезно — его шея была малоподвижна, а Гнилец, обладавший невероятно быстрой реакцией, успевал прижаться к нему, уходя от выпада.
Изловчившись, Маан мощным ударом лапы смял несколько его хлыстов, заставив их безвольно болтаться, как сломанные антенны, но это не особо помогло — даже потеряв несколько конечностей, Гнилец продолжал сдавливать его в своих цепких объятьях.
Маан почувствовал себя жуком, оказавшимся в пальцах мальчишки. Он был беспомощен и сознавал это. Его сила была бесполезна, а запас выносливости все же истощался.
Ситуация была патовая, дальнейшая борьба была не только бессмысленна, но и невозможна. Гнилец был хорош на расстоянии, но прижатый к противнику, оказался не страшнее ребенка с пластмассовым ножиком.
А Маан, со всей его силой и мощью, стал просто комом трепещущей плоти в чужой хватке. И даже противостоянием это назвать было нельзя — слишком уж комок переплетений двух тел походил на простые объятия.
Но какая-то мысль продолжала терзать мозг Маана, посылая в него яркие сполохи. Он оставил какую-то мысль, ускользающую, но очень важную, которую ни в коем случае нельзя было бросать. Что-то значительное. Что-то про тонущего человека…
Кислород.
В этой мысли не было смысла, но Маан вдруг встрепенулся, заставив гаснущую надежду не пропадать. Что-то важное было сокрыто в этом странном слове. Что-то имеющее отношение к нему и происходящему вокруг.
Кислород. Баллоны. Стеллаж.
Маан заставил свои руки напрячься в очередном усилии. И они подчинились, как честные слуги. Маан оторвал тело от земли и вместе с собой — приникшего Гнильца. Он повернул голову, для чего потребовалось невероятное напряжение, и в обступавшем его густом сером тумане вдруг неожиданно четко и ясно увидел то, о чем думал.
Обломки массивного стального стеллажа, срезанные ударом гибкого хлыста. Пустые кислородные баллоны выкатились из него, оставив лишь жалкие обломки конструкции — вертикальные и горизонтальные остро обрубленные штыри. Это выглядело как орудие пытки, созданное какой-то далекой и не гуманоидной цивилизацией.
Маан вонзил лапы в пол и сдвинул с места тело. Намертво прижавшийся к нему Гнилец не обратил внимания на это движение. Им управляло чутье зверя, стремление убить, задавить, уничтожить. Он забыл, что значит мыслить.
Шипастый каркас оказался совсем рядом. Маан видел выпирающие из него обломанные штыри, ржавые снаружи, но сверкающие в месте среза. Гнилец, висящий на нем, не видел их, да и не мог, как бы ни хотел. Чутье самой Гнили говорило ему, что он победит, а на бессмысленные потуги противника можно не обращать внимания.
Гниль выводила лучших хищников во Вселенной, и она знала в этом толк. Древняя, как сама Луна, она, должно быть, старше человека на миллиарды лет. По сравнению с ней он должен выглядеть примитивным организмом, вся жизнь которого длится меньше недели.
«Но, возможно, — подумал Маан, перенося вес тела и поднимая его вертикально, насколько позволяли руки, — Гниль кое в чем ошибается. Возможно, ей стоило бы изучить человека получше».
Маан рухнул на остов стеллажа. Обрубленные штыри вошли в гладкую спину Гнильца, прижавшегося к нему, почти на всю свою длину — прежде чем трубы согнулись под их общим весом.
Он услышал негромкий хруст. Внутри тело Гнильца оказалось мягче, чем снаружи. Из него не вылилось ни капли крови, но в тех местах, где его пронзила сталь, выступило что-то густое, коричневое и липкое, напоминающее тягучую древесную смолу.