Единственное, о чем он жалел, что так и не увидел Бесс. Ее было жаль. Но Маан понимал, что на графике линии их жизней безвозвратно разошлись, чтобы больше никогда не встретиться.
«Не обманывай себя, — сказал голос, часто заменявший ему собеседника, — Бесс по тебе точно не скучает. Она не верит в сказку, которую растиражировали газеты и теле, ведь своими глазами видела, как в ее дом вламываются вооруженные люди, и как ее отец бежит прочь, уже мало похожий на человека… До конца своей жизни она будет знать, что ты был Гнильцом, и ужас будет охватывать ее всякий раз, когда она случайно вспомнит твое лицо».
Это было верно. Он всю жизнь учил ее опасаться Гнили в любом проявлении, сознательно пугал дочь, чтобы в душе у нее появился постоянный рубец страха. Перед Гнилью.
Маан думал, что это поможет ей потом. И, черт возьми, он был агентом Контроля, а это тоже кое-что значило.
Пожарный пугает своих маленьких детей опасностью непотушенной вовремя спички, врач — злокозненными, подстерегающими кругом, бактериями; а чем пугать своих детей человеку, чья служба заключается в том, чтобы выискивать и безжалостно уничтожать Гниль?..
Он никогда не думал, что все обернется именно так.
Единственный человек, который мог что-то понимать — это Мунн. Маан знал: что бы ни происходило вокруг него, все ниточки неизменно должны стягиваться к старику. Тот всегда был центром любой паутины.
Жаль уходить из жизни, оставив в ней последнюю загадку, но не в его положении было выбирать.
Он почувствовал их, когда подошел к завалу у шахт. Здесь почти ничего не изменилось. Да и не в человеческих силах было убрать огромные глыбы камня. Но Маан ощутил идущую откуда-то сверху гулкую вибрацию. Это значило, что там уже начали спасательные работы.
Быстро. Но неудивительно: Мунн не хотел терять своих людей.
И своего Гнильца.
Люди сидели вокруг последнего уцелевшего фонаря, не раздавленного камнями.
Должно быть, несколько предыдущих часов они разбирали завал, и теперь отдыхали, неловко примостившись на корточках. Бесполезная работа. Но кроме нее, у них ничего не оставалось.
Маан ощутил их усталость, но запаха страха не было. Эти люди, даже оказавшись перед лицом смерти, не растерялись, не паниковали. Они работали, спокойно и сосредоточенно, сколько могли, и, поняв напрасность своего труда, теперь сидели и терпеливо чего-то ожидали.
Возможно, смерти.
Или Маана.
В их положении это было одно и то же.
Маан не собирался приближаться на достаточное для «купированного нулевого» расстояние, но ослабевшее тело подвело его, оступившись. Стук камня был совсем негромким, но слух людей, видимо, стал более чутким за время, проведенное в темноте.
— Это ты, Гнилец? — Геалах повернул к нему лицо, и, несмотря на то что он не мог видеть Маана, тот почувствовал иллюзию выступившего на коже ледяного пота.
— Здравствуй, Геалах, — ровно сказал он из темноты, — И ты здравствуй, Хольд. Не ожидал увидеть тебя.
Лицо Хольда исказилось гримасой ненависти. Точнее, лишь половина — оставшаяся часть, там, куда когда-то пришлась рука Маана, уже не могла выражать эмоций.
Кожа в этом месте была сморщенной, как у глубокого старика, покрытой рваными рубцами, обвисшей. Как у тряпичной, наспех сшитой, куклы. Правая глазница походила не неровное дупло в трухлявом стволе — бесформенная и пустая, она казалась темным и мрачным глазом без зрачка.
— Иди сюда, мразь, — выплюнул Хольд, выхватывая свой револьвер и направляя его в темноту. Геалах лишь поморщился, — Подходи же. Я тебя давненько жду. Не прячься, как таракан! Или боишься встретиться с человеком, погань?
— Ты все так же глуп, как и прежде. Но зато явно стал красивее.
Револьвер Хольда дважды выбросил из своего дула, такого же черного и непроглядного, как его глазница, огонь. Одна пуля ударила в камень возле плеча Маана, другая звякнула где-то под лапами.
Одноглазый инспектор стрелял на слух, и рука его была по-прежнему тверда. Маан не пытался увернуться — сейчас он экономил каждую кроху своих сил.
— Перестань, — Геалах отвел рукой револьвер Хольда, — Это глупо.
Сам он даже не доставал оружия. Подобное было в духе Геалаха — пистолет в его руке появлялся лишь тогда, когда для него была настоящая работа.
— Подходи, Гнилец, — сказал Геалах почти дружелюбно, делая приглашающий жест, — Впрочем, вряд ли тебе нужен свет.
— Не нужен.
— Я так и думал. Да и, признаться, смотреть на тебя неохота. Я видел много уродов, но ты, по слухам, превзошел их всех.