— Только если пытаться загнать Гниль в рамки привычных человеку представлений об окружающем мире. Но Гниль — нечто за пределами любых рамок, и она не раз это доказывала. Знаешь, в чем причина? Самоуверенность, — Маан сделал паузу, чтобы перевести дыхание, — Проклятая человеческая самоуверенность, это ведь так знакомо. Человек покорил Луну, но он нашел здесь нечто большее, чем то, на что рассчитывал. А точнее, это оно нашло человека.
— Патетика, — сухо парировал Мунн, — Не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
— Встретив Гниль, человек ни на секунду не допустил возможности, что перед ним нечто настолько превосходящее его могуществом, что по сравнению с ним он не сильнее предприимчивой, дерзкой и наглой мошки. Это подорвало бы его слепую самоуверенность в собственных силах — источник всех его поступков. Куда проще было бы предположить, что Гниль — это болезнь. Да, сложная, опасная, непонятная, но всего лишь болезнь, одна из тысяч других. Просто новая неизученная форма, не более того. Мы даже придумали Санитарный Контроль, чтобы подчеркнуть это.
— Слишком много слов. Я начинаю уставать.
— Ты понимаешь, куда я клоню, но не хочешь услышать правды. Это естественно, ведь именно ты был тем человеком, который все начал. Человеком, чья самоуверенность стала центром тяжести и, в конечном итоге привела ко всему этому, — Маан обвел рукой комнату, — Ты не хотел услышать правды, потому что она противоречила бы тому, во что ты верил всю жизнь. Не переживай, это не твоя ошибка, это типичное свойство всех людей. Я осознал его, когда был… в другой форме. Геалах говорил, что Гниль — это разум, который забавляется с человеком, как ребенок бездумно мучит игрушки. Простая механическая, бесцельная разрушительная работа.
— И ты хочешь сказать, что Гэйн был прав?
— Я слышал Гниль, — ответил Маан просто, — Я, единственное существо пятой стадии. Она говорила со мной. Я слышал ее голос. Это было в тот момент, когда оказался внутри кокона. Я почувствовал ее присутствие, так ясно, как сейчас ощущаю твое.
— Галлюцинации, только и всего. Расстройство психики у Гнильцов подобного уровня должно протекать весьма бурно, и очень странно, что ты сохранил хоть какое-то подобие разума.
— Ты опять пытаешься все упростить и зажать в привычную схему, — Маан не сдержал улыбки, — И опять корень в твоей самонадеянности. Гниль — это не болезнь, Мунн. Это… я не знаю, что это такое. Что-то настолько огромное и сложное, что можно сойти с ума, ухватив лишь одну самую мельчайшую крошку. Ты ведь знаешь, что все Гнильцы сумасшедшие?.. Атрофия нервной ткани и все такое. Они просто не способны понять сущность Гнили и ее истинное значение.
— А ты, значит, понял? — едко спросил Мунн.
— Я не понял и одной тысячной из того, что почувствовал. Но да, можно сказать, что я ощутил близкое дыхание Гнили. Не знаю, почему именно я. Подозреваю, не в последнюю очередь сказался твой эксперимент. Да-да, эта идея про нейтрализацию блокирующей части вакцины. Возможно, именно это помогло мне. Фактически, более тридцати лет я был частично адептом Гнили, хоть и служил против нее. Я был искусственно инфицирован, при этом оставаясь человеком. Это стало своего рода амортизатором, который позволил мне не рехнуться, когда Гниль завладела уже всем моим телом. В некотором роде я оказался подготовлен.
— Это бред разума, Маан. Ничего более.
— Я был единственным человеком, который ощутил Гниль в ее истинной форме, — сказал Маан, — И понял, что по сравнению с ней, мы даже не муравьи. Ты можешь называть ее как угодно — инопланетным разумом, божеством или еще чем-то. Суть в том, что она непознаваема нами, людьми. Но она очень хотела познать нас.
— Вот как?
— Да. Все, чего желала Гниль — досконально разобраться в человеке. Он был для нее примитивным, но диковинным одноклеточным существом. Представь себе ученого, который, вооружившись микроскопом, копошится в геноме какой-нибудь мушки-дрозофилы. Гниль, по большому счету, занималась тем же. Она исследователь, Мунн, самый упорный и любопытный во Вселенной.
— Кажется, ты сказал, что человек несоизмеримо примитивнее ее, — нахмурился Мунн, — Долговато же она в таком случае копалась с нами, а? Почти полвека.
— Наше тело не представляло для нее никакой сложности. Да и особого интереса, пожалуй, тоже. Примитив. Инфузория. Но вот наш рассудок заставил ее задуматься. К нему она не сразу нашла подход. Разум — слишком хитрая штука, это не сундук, который откроешь, просто подобрав подходящий ключ. Нельзя изучить ум, который не настроен на контакт, на восприятие нового, на открытость. Человек оказался настолько несопоставим с тем, что являет собой Гниль, что никакого общего языка не могло существовать — он просто сходил с ума и превращался в полоумное чудовище. Представь себе дикаря из каменного века, над которым зависает сияющий ослепительными прожекторами вертолет с мегафоном. Он просто тронется умом, не сумев даже понять, что же видел на самом деле. Мы — это дикари, Мунн. Больно с этим смириться? Но так и есть. Сколько «четверок» было в вашей лаборатории? Шестьдесят? Семьдесят?