Слишком устал. В этом все дело. Он так давно не отдыхал. Всю жизнь. Ему надо просто хорошенько отдохнуть, вот и все. Тогда сразу станет легче. Слишком много событий случилось за последнее время.
Он перевернулся на спину и упал — руки вдруг не захотели повиноваться, обмякли, стали безобразно слабыми. Тело отказывалось ему служить. Старое, уставшее тело. Что-то красное на полу. Липкое, кажущееся горячим. Он не мог найти его источника.
Но сейчас и это казалось ему неважным.
Нужно было что-то сделать. Что-то значимое. Он должен был сказать о чем-то Бесс. Но мысли стали путаться, сталкиваться друг с другом. Их вдруг оказалось очень много, все они были тяжелыми, как свинец, гудящими, непослушными.
— Бесс!
Стальной костыль, засевший в спине, провернули, да так, что даже позвоночник заскрипел. Но он должен был увидеть ее. Увидеть и сказать. Сказать…
Маан поискал ее взглядом, но не сразу увидел. Диван, на котором она сидела, был пуст. Дочь стояла посреди комнаты, и ему вдруг показалось, что за эти несколько минут Бесс выросла, стала взрослой.
Наверное, из-за того, что, нависая над ним, она казалась выше, чем прежде. Но было и что-то в ее лице. Что-то, чего не бывает у детей. Наверное, глаза.
Взгляд у нее был чужой, незнакомый.
Взгляд взрослого человека.
Полный животного ужаса.
В руке у нее был старый револьвер Чандрама. Она держала его легко, прижав к бедру, как какую-нибудь простую детскую игрушку.
«Повзрослела, — подумал Маан с сожалением, глядя на нее, — А я даже не заметил. Так всегда бывает с детьми».
Она могла добить его, но почему-то не делала этого. Хотя по тому, что револьвер сидел в ее руке как влитой, даже не дрожа, было видно, что выстрел дастся ей без особого труда.
Но она не стреляла.
И Маан вдруг понял почему.
Она была в шоке, растеряна. Страх овладел ей настолько, что подтолкнул на выстрел в страшного Гнильца, но глаза ее видели сейчас не чудовище, а собственного отца, и попытка осознания того, что произошло, ввело девочку в ступор.
Маан попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло — лицо стало непослушным, чужим.
— Бесс… — повторил он. Получилось так тихо, что, должно быть, она и вовсе его не услышала.
Потом боль исчезла. Мир стал расплываться, теряя четкость линий и цвет, знакомые много лет предметы начали превращаться в зыбкие пятна. Еще было тяжело дышать — воздух, который он с трудом набирал в грудь, не насыщал, был теплым и сухим.
Темнота уже была рядом, Маан чувствовал ее присутствие. Она готова была упасть на него тяжелым непроницаемым бархатом и скрыть от мира. Ждала, когда он будет готов к этому.
«Я так и не сказал Бесс, — подумал он с грустью, — Не нашел слов».
Сейчас он уже не знал, что собирался ей сказать и о чем. Помнил лишь ощущение упущенной возможности. И это было единственное, о чем он сожалел, ощущая, как тело погружается в стылую, невидимую снаружи, тень, которая разрасталась в его внутренностях с каждой секундой.
Мир расплылся до такой степени, что единственное, что он видел — лицо Бесс. Но сейчас все остальное Маана и не интересовало. Он попытался собрать оставшиеся силы. Их оказалось так мало, что не хватило бы и на то, чтобы пошевелиться.
Но их могло хватить на несколько слов. По крайней мере, он должен был попытаться.
И у него получилось.
— Прости… — прохрипел Маан, — Прости меня, малыш.
Мир поблек и стал медленно гаснуть, делаясь тусклым, прозрачным и пустым, как наполненный кристально чистым воздухом огромный стеклянный шар.
Маан вдруг ощутил, как в этой пустоте зарождается что-то новое, какое-то невидимое течение, которое увлекает его глубже и глубже, в непроглядную темную топь, заполняющую его мысли. Там за ней тоже что-то было, что-то очень важное, что-то, что он должен будет понять и почувствовать.
Возможно, там его ждет новый мир. В котором он, наконец, сможет отдохнуть.
Маан закрыл глаза.