— Я?
Это спросил Гнилец. Маан рефлекторно отошел на шаг, не спуская оружия с линии прицеливания. Сейчас она заканчивалась между глазами повисшей на стене головы.
Голос был трещащий, булькающий, будто его издал не человеческий рот, а какой-то перегонный куб, исходящий липкой влагой.
— Вам нужен я?
Звук его голоса был столь же отвратителен, сколь и тело, которому он теперь принадлежал. Десять кубических метров тела. Маан через силу улыбнулся.
— Надо же. В сознании.
— Не уверен, что это можно назвать сознанием, — отозвался Геалах, — Если бы с тобой такое сделали, похвастаться ясным умом ты бы уже точно не мог.
— Вы задержаны Санитарным Контролем, — сказал Маан Гнильцу, — Оставайтесь на месте и не оказывайте сопротивления.
Желто-зеленое безумие разглядывало его из-под атрофированных век.
— Вам нужен я. Я здесь. Я всегда здесь.
— За вами скоро приедут. Просто… А, черт.
— Вечность… Я буду ждать здесь. Я всегда жду. Приходите. Я жду. Я здесь очень давно. Устал. Уже целую вечность. Вам нужен я.
Гнилец словно выдавливал из себя слова, как отвратительную разлагающуюся жижу, чавкая, задыхаясь и булькая. Маан прислушивался, но не мог определить, откуда доносится звук.
По крайней мере, он исходил не от головы — та не открывала рта, да рта у нее уже и не было, лишь зигзагообразный рубец на его месте. Как же он тогда говорит?
Впрочем, какая разница…
— Идите… Вот я. Идите быстрее. Как листья. Вечность желтых листьев. Я жду.
— Рехнулся, — сказал Геалах, пряча пистолет в кобуру, — Разумеется.
Маан посветил фонариком Гнильцу в то, что осталось от лица. Мертвые камни не отреагировали.
— Тцуки? Вас зовут Тцуки?
— Я… Тцу… — голова задрожала в каком-то внутреннем спазме, — Я. Не помню. Я.
Это был не разум, лишь его осколки, и все же Маан на мгновение ощутил что-то похожее на сочувствие. Не к тому, кто сейчас, вмурованный в стену, висел перед ним, а к тому, кем он когда-то был.
И кем уже никогда не станет.
— Вас зовут Тцуки, семьдесят пятый социальный класс. Вам это что-то говорит?
— Листья. Когда они танцуют. Желтые. Но вечность. Я здесь. Нужен я. Устал.
Тцуки продолжал мямлить, голос его слабел и делался едва слышен, Маан подумал, что сейчас он окончательно стихнет. И тогда все закончится. По крайней мере, для них. Для Гнильца же все только начинается.
Интересно, хватит ли одного фургона? И как ребята Мунна будут отдирать это все от стен и пола? Судя по всему, Гнилец врос в камень крепче, чем прикипевший болт к резьбе. Отскабливать его отсюда придется долго. И наверное, это будет не самая приятная процедура — как для исполнителей, так и для него самого.
— Убей.
— Что?
— Ты.
Гнилец опять смотрел на него своими невозможными глазами, в которых не было ни крупицы жизни. Только боль и мука.
— Убей.
Голова заворочалась, так сильно, что казалось, она сможет оторваться от стены. Но та давно уже стала ее частью.
— Убей.
— Добить просит, — Геалах достал из кармана пачку сигарет, в дрожащем свете фонаря вытащил одну и прикурил. Легкий запах хорошего табака не перекрыл смрада, но был сам по себе приятен, — Мозги еще остались. Да на его месте каждый… Я имею в виду, ничего хорошего его уже не ждет, так ведь? Будут по кускам кромсать, вырезать… Потом лаборатория. Этот ублюдок уже получил свое, я так думаю.
— Ты хочешь его добить?
— Почему нет? — кажется, Геалах пожал плечами, — Наша работа — чистить грязь. Разнеси ему голову, и мы сможем закончить это все. Комнату просто выжжем дотла. Никаких хлопот.
Маан посмотрел на свой пистолет, все еще направленный в лицо Гнильцу.
— Убей, — голос сочился, как гной из открытой раны, — Убей.
Один выстрел — и голоса больше не будет. Не будет болотных глаз, смотрящих в упор. Не будет еще одной проблемы.
Маан спрятал оружие в кобуру.
— Пусть живет, мразь.
Напарник с интересом посмотрел на него.
— Не хочешь оказать любезность?
— Я вчера уже стрелял на задержании. Хватит.
— Могу я.
Геалах откинул полу плаща, но Маан остановил его:
— Не стоит. К тому же нам вряд ли кто-то поверит, что Гнилец оказывал сопротивление. Пусть живет. Живет и мучается. Слышишь, ты? — Маан повернулся к Гнильцу, — Ты еще долго будешь жить, да. Тебя будут вырезать отсюда по кускам, а потом снова резать, жечь и пилить. Если ты думаешь, что испытал всю отмеренную тебе боль, то ошибаешься! Ты и так почти рехнулся, но уверяю тебя, ты сойдешь с ума окончательно, к тому моменту, когда ребята из лаборатории решат с тобой закончить. И сожгут в каком-нибудь чане, даже не удостоверившись, что ты действительно мертв. Ощущай это. Живи с этим. Если это, конечно, твоя жизнь.