— У них это на уровне инстинкта.
— Вот-вот. Находят оружие, неважно какое, начинают затаиваться, меняют привычки… Пистолет, нож, осколок стекла… Проклятые выродки! Они с самого начала готовятся убивать, это безотчетный рефлекс. Но пока у них не выросли когти внушительного размера или иная пакость, приходится пользоваться тем, что есть… Нет, в таких случаях я стреляю первым. Или сворачиваю шею, вот так, — отпустив руль, Геалах сделал резкое движение ладонями, — Но устраивать дуэль в стиле Дикого Запада… Ты ведь сел за стол не для того, чтобы выждать удобный момент для нападения.
— Почему ты так думаешь?
— Я же опрашивал обслугу, помнишь? Официант сказал, вы с ним говорили. Долго. Около получаса, если не больше.
Маан с равнодушным видом пожал плечами.
— Ну да, я завел с ним разговор, пытался закончить дело мирно. Хотел, чтобы он сдался, сложил оружие и вышел вместе со мной.
— Вздор!
— Почему сразу вздор? — Маан приподнял бровь.
Геалах прищурился.
— Я слишком хорошо тебя знаю. Ты ненавидишь Гниль, так же как и я, как любой другой инспектор Контроля. Может, даже больше. Сегодня ты оставил Гнильца подыхать в руках наших коновалов, хотя в твоих силах было избавить его от мучений.
— А чего сам-то не пристрелил? — вскинулся Маан. Воспоминание о Гнильце, ставшим единым целым с камнем, неприятно резануло, — Ты мог сделать это не хуже меня.
Но Геалах смотрел на него вполне мирно.
— Не кипятись, старик, — просто сказал он, — Я не к тому. Ненависть к проклятой Гнили и делает нас теми, кто мы есть. Гниль — это худший кошмар из всех известных человечеству, ненавидеть его нормально, по крайней мере, для тех, кто работает в Контроле. Пенять за ненависть тебе… Вот уж нет! Именно поэтому я не понимаю, почему ты подарил так много жизни тому старику в ресторане. Ведь мог застрелить Гнильца на месте, и у тебя было право это сделать.
— Мунн вымотал бы мне все кишки, прежде чем я ушел на пенсию. Стрелять в людном месте, не попытавшись заставить его сдаться… Это противоречит инструкции.
— Брось, — Геалах скривился, — Ты сам знаешь, что есть тысячи способов объяснить это. К примеру, он потянулся за оружием… Так ведь бывает. Бах — и Гнильца нет. Ты сам неоднократно это проделывал. Помнишь, тот случай, с полгода назад, в торговом центре?
— Не очень. Старческая деменция, вероятно.
— Ему было лет двадцать. Он еще шел под ручку с девушкой. Ты сразу почуял его. «Двойка, — сказал, — Будем брать здесь».
— А, ты говоришь про того выродка из шестого блока?
— Именно про него. Мы подобрались ближе. Помнишь? Он ощущал нас, дергался, нервничал, тер затылок. Они все чувствуют, просто не знают, что это означает, не успевают привыкнуть… А потом мы отрезали его от входа, и ты сказал что-то вроде: «Стоять на месте! Контроль!».
Маан поднял руку в протестующем жесте.
— Хватит, я помню.
Но Геалах не дал себя перебить.
— …и девчонка его завизжала. Она же не знала… Наверное, и пятна не видела. Малолетняя дура… Но быстро все поняла. И он тоже понял. Я по глазам это вижу, в них страх скачет. Точно изнутри стекло разбивает… Он попытался что-то сказать, и тогда ты всадил ему пулю в голову, — Геалах коснулся указательным пальцем лба, — прямо сюда. А потом мы сказали Мунну, что Гнилец пытался вытащить что-то из кармана. И ты был вынужден открыть огонь на поражение. Представляешь, я даже помню, как его мозги вылетели. Бам! Точно голова взорвалась. А та девчонка потом тебе письмо с благодарностями прислала.
— И это помню. Кло мне из-за него такой скандал устроила, что я сам готов был застрелиться.
Автопоезд миновал перекресток, Геалах тронул автомобиль вперед. Здесь дорожное покрытие было пристойным, приближались центральные жилые блоки, и Маан с удовольствием вслушивался в шелест шин.
Начало темнеть. Маан бросил взгляд наверх, туда, где лиловыми одиночными виноградинами через равные промежутки висели осветительные сферы. Отсюда они казались не больше горошины, но Маан знал, что их истинный размер не оценить из-за удаления от поверхности. Двести метров? Или пятьсот?
Когда-то он это помнил, а сейчас это уже не имело никакого значения.
Свет стеклянных звезд казался по-прежнему ярким, но по тому, как изменились тени на улице, по которой они ехали, он понял, что начинает смеркаться.
«Звезды» гасли по непредсказуемой, постоянно меняющейся схеме, специально, чтобы сумерки каждый раз выглядели более естественно. Да и гасли они постепенно.
Через часа полтора свечение станет в два раза менее интенсивным, а к восьми по локальному времени, в небе будет видно лишь зыбкое, едва заметное сиреневое сияние — точно на город опустился, подсвеченный синим, туман.