— Я буду. Пока, Гэйн.
— Бывай.
«Кайра» прошелестела мимо него и устремилась дальше по дороге — маленький кусочек тепла и света на быстро остывающей ночной улице. Маан некоторое время в задумчивости смотрел ей вслед, наблюдая за тем, как уменьшаются, удаляясь, два красных огня.
Наверное, стоило уговорить его зайти. Маан покачал головой. Геалах не из тех ребят, что ценят тихий ужин за семейным столом. Конечно, иногда он позволял себя уломать, но не чаще, чем того требовали неписаные правила приличия.
— Ну и не очень-то хотелось, — беззлобно сказал Маан в никуда и зашагал к двери.
Как всегда после рабочего дня, он чувствовал себя опустошенным, выпитым досуха. Наверное, то же ощущает порожняя бутылка, стоящая в чулане. Снаружи — серые хлопья пыли, внутри — отдающая сыростью пустота.
Вдобавок ко всему, во время поездки опять расшалилась печень, Маан прижал к правому боку ладонь, словно баюкая ее, как капризного ребенка.
Боль стала привычной и никогда не уходила насовсем, она была его старой знакомой с неизменно скверным характером.
Собственная печень сейчас представлялась ему набухшим гнойным нарывом, внутри которого, ритмично стягивая воспаленную плоть ледяной паутиной, сворачивается нечто острое и колючее.
Это не страшно. Пройдет.
Замедлив шаг, Маан достал из кармана пиджака крохотную склянку, вытряхнул из нее пару бесцветных горошин и кинул под язык. Во рту тотчас образовалась солоноватая горечь. Ничего, так бывает, если целый день ничего не есть, да еще и хорошенько побегать… Через несколько минут отпустит.
Кло лучше ничего не говорить. Она, конечно, промолчит, но весь вечер будет расстроена, а Маан не любил огорчать супругу, не любил, видеть в ее взгляде тревогу или печаль. В такие моменты сердце его сжималось и хотелось весь мир сложить к ногам жены — лишь бы ее лицо снова озарила улыбка.
Дома Маана не ждали, он с опозданием вспомнил, что так и не позвонил. Он отпер дверь своим магнитным ключом, язычок замка неприятно лязгнул.
Его девочки сидели на диване и смотрели что-то из развлекательных вечерних передач.
— Привет! — сказал он громко, — А вот и я.
И в этот миг внутри, в его теле, этом опустошенном сосуде, отозвался теплом какой-то крошечный кусочек, сладко заныл.
Дома.
Тонкая дверь вдруг оградила его от всего прошедшего дня, провела непреодолимую черту, за которую не могли вырваться его беспокойные мучительные мысли. И даже печень как будто стала болеть тише, согрелась…
— Джат! — Кло быстро поднялась, — Как ты рано!
— Взял работу на дом, — он подмигнул, снимая тяжелый холодный плащ, — Вы уже поели?
— Да, не дождались тебя. Мой руки и садись, я разогрею ужин.
— Привет, пап, — Бесс махнула в воздухе пальчиками как веером. В глазах ее Маану почудилась досада — этакая мимолетная искорка с тающим хвостом. Он попытался убедить себя, что его глаза после уличных сумерек просто не привыкли к мягкому домашнему освещению. Конечно, убедил — как всегда.
— Привет, бесенок. Как дела?
— Отлично, — отозвалась она вяло. Он попытался вспомнить, отвечала ли она когда-нибудь иначе, и не смог. Кажется, у нее всегда все было отлично.
Он прошел в спальню, и с удовольствием снял костюм. Чистый, но будто набравший в себя невидимую уличную пыль, и оттого потяжелевший.
Затем облачился в потертый халат.
Оружие аккуратно сложил в стенной сейф. Сейчас его запах был неприятен, и Маан почувствовал удовлетворение, когда холодный металл оказался вне пределов видимости.
В ванной комнате он сунул руки под тонкую горячую струю воды. Капнув на ладони и смыв дезинфицирующую пену, Маан набрал полную горсть отдающей летучим химическим ароматом жидкости, и с наслаждением плеснул себе в лицо. Преимущества двадцать шестого класса — нормирование воды по очень высокому стандарту.
С мягкой усмешкой он вспомнил, с каким чувством открыл кран, когда ему, Джату Маану, только присвоили тридцатый класс, и они с Кло переехали в свой дом.
Тогда он открыл воду и позволил ей течь безо всякого смысла, ловя подрагивающую тонкую струйку пальцами. Она щекотала кожу, Маан смеялся, и Кло, в конце концов, заставила его закрыть кран, сказав, что порезвиться — это всегда хорошо, но воду впустую лить негоже.
Пятьдесят литров в сутки на человека — тогда это казалось невероятным. Не той коричневатой, отдающей гнилостным тягучим запахом жижи, к которой он привык — настоящей, очищенной воды…