Нужные слова выстраивались в цепочки, такие же знакомые и отшлифованные годами, как звенья привычных ему инструкций и наставлений на службе.
Только в этот раз их обычно безупречная, отлитая из заботы и родительской строгости структура казалась ему самому беспомощной и виляющей, он спотыкался в собственных оборотах, повторял одно и то же, несколько раз пытался прерваться, но тщетно, и продолжал эту бесполезную и бесконечную речь.
Бесс сидела по-прежнему неподвижно, он чувствовал ее напряжение от слов, которые дочь слышала не один десяток раз. Напряжение тем более неприятное, что оно было сокрыто в ней, но не спрятано по-настоящему.
Маан видел его в наклоне головы. В движении руки, заправляющей локон за ухо. В подергивающихся маленьких ноздрях.
Напряжение от слов? Или от него самого — старого лысеющего отца, который, умостив на диване свое бесформенное набухшее тело, несет весь этот отвратительный лживый вздор.
И, точно впервые увидев себя со стороны, но ее глазами, Маан ощутил вспышку раскаляющего изнутри гнева.
— Черт возьми, ты могла бы послушать вместо того, чтобы пялиться в эту коробку!
Она вздрогнула. Не так, как вздрагивает захваченный неожиданностью человек. Скорее всего, ее тело уже было готово к этому бессознательному движению и теперь сработало, как простой механизм, который несколько минут заводится для совершения одного-единственного простого действия.
Как мышеловка.
Опасаясь, что сейчас она просто встанет и уйдет в свою комнату, Маан огромным усилием воли задавил в себе злость, как палящую искру в кулаке.
— Извини, Бесс, я не хотел на тебя кричать. — сказал он поспешно, — Просто ты должна понимать, насколько это важно…
— Да, я понимаю, спасибо.
Голос дочери звучал тихо, неуверенно, а на слове «Спасибо» он спустился до шепота. Девочка еще больше вжалась в диван, замерла, скукожилась.
Уловив это уголком сознания, Маан даже зубы стиснул.
— Доча… Бесс… Ты же знаешь, что мы с мамой всегда тебе желали только лучшего.
— Конечно.
Она сидела как затравленный зверек, будто пытаясь сжаться в комок, завернуться внутрь себя и исчезнуть. Маан не понимал такой реакции, что все пуще разжигало в нем раздражение, которое он не в силах был сдерживать.
— Да прекрати ты сопеть! Я тебя ни разу и пальцем не тронул, а ты ведешь себя так, будто тебя бьют каждый день! Бесс!
Теперь она действительно вскочила и метнулась в свою комнату. До его слуха донеслись всхлипывания, прежде чем она захлопнула дверь, и хоть он не мог разобрать в точности, у него не оставалось сомнений, что, оказавшись в своей комнате, дочь зарыдала.
Еще с ранней юности Маан усвоил для себя простую истину: по-настоящему сильный мужчина никогда не станет самоутверждаться за счет тех, кто слабее его; потому поднять руку на женщину или ребенка было для него немыслимо, недопустимо, кощунственно.
Джат Маан не мог терпеть женских слез, они выворачивали его душу наизнанку, делали беспомощным. Он не знал, что делать и как сейчас поступить с Бесс.
Пойти к ней?
Или остаться?
Маан взял пульт дистанционного управления и щелчком заставил теле замолчать. Множество людей, надсадно смеющихся, звенящих фужерами, поющих, вдруг просто исчезли, утонув в черном прямоугольнике экрана, и Маан почувствовал удовлетворение, точно эта темнота была многотонной плитой, которую он сбросил на источник раздражающего шума.
Просто убрал их. Одним нажатием пальца. Как прежде, убирал очередного Гнильца, надавив на спусковой крючок.
Через несколько минут Кло зашла в гостиную. В руках у нее был поднос с дымящимися тарелками.
— Где Бесс? — удивилась она.
Маан не знал, что ответить. Его разъедало чувство вины, но он никак не мог понять — за что. Как обычный разговор мог обернуться тем, что дочь расплакалась — в голове не укладывалось.
— Ушла к себе.
Кло нахмурилась. Когда ее небольшие, аккуратно очерченные брови сдвигались, нависая над темными, точно спелые неземные ягоды, глазами, Маан всегда ловил себя на том, что любуется ей.
— Что случилось? — спросила она, устанавливая поднос перед ним.
На еду Маан посмотрел без особого интереса: вареные клецки с луковым соусом, салат со спаржей и несколько пластов сыра. Из-за чересчур темного цвета он казался застывшими ровными ломтиками воска, лишенного запаха и твердого на ощупь.
Конечно, он и не был сыром, в полном понимании этого слова. Производство искусственной лактозы все еще не было толком налажено, но сегодня «сыр» не просто был подделкой, он и выглядел ею.