За окном стемнело, подойдя к нему, Маан увидел лишь свое отражение на стекле. Уставший взгляд, безвольно отвисшая челюсть. Совсем не так показывают бравых инспекторов Санитарного Контроля, в рекламных роликах, отгороженных от остального мира непроницаемой стеклянной стеной теледисплея.
Маан улыбнулся собственному отражению, но оно в ответ лишь оскалилось.
Сдав папки, Маан спустился и, кивнув дежурному, уже другому, вышел из здания. Ночная зябкая влажность тотчас окутала, заставив втянуть голову в плечи.
Ни малейшего движения в стылом воздухе, ни ветра, ни сквозняка. Только эта проклятая сырость, из-за которой город кажется погруженным в болото. Сырость, пробирающаяся сквозь одежду, несмотря на поднятый воротник, лижущая отвратительным языком шею, отчего по спине пробегает короткая волна дрожи, а кожа покрывается мурашками и делается нечувствительной.
Рука машинально полезла в карман плаща за сигаретами, но не обнаружила их там и замерла. Тоже привычка. Что же, скоро ему придется отказаться еще от многих других.
Привычки, рождающиеся из ниоткуда, но вплетающиеся в жизнь и быстро становящиеся ее неотъемлемой частью. С каждым годом их становится все больше и больше. Они, как внутренние паразиты, не меняют хозяина, лишь укрепляют свои позиции, отказываясь их сдавать до того момента, когда сердце перестанет биться.
Привычное кресло. Привычная чашка. Привычка потягиваться, закладывая руки за голову, или зашнуровывать сперва левый ботинок, а не правый.
Привычка закуривать сигарету, выходя из штаб-квартиры вечером.
Маан улыбнулся. Поднятый воротник плаща позволял ему не беспокоиться о редких прохожих, которых, конечно, удивил бы мужчина, стоящий ночью на тротуаре и улыбающийся в пустоту вместо того, чтобы искать укрытие на станции общественного транспорта.
Он вытащил руку из кармана и несколько раз сжал в кулак.
А ведь есть и другие привычки. Приходить на службу. Доставать оружие — и применять. Привычка. Часть его самого.
А потом все это закончится.
Маан подумал «закончится», но не смог этого представить. Его мысль создала форму, слепок слова, но оказалась неспособной ее заполнить, оставив внутри вакуум.
Закончится.
Просто наступит день, когда он проснется — и не поедет на службу.
Он сможет не спеша завтракать, слушая новости по теле, беспечно развалившись в кресле. И, черт возьми, заняться любовью с Кло. Сколько лет у них не было секса с утра?..
Но мысль эта, возникшая у Маана с мельчайшими подробностями, не обрела плоти, осталась лишь схематичным безжизненным наброском, стерильным, как чертеж на инфотерминале.
Сможет ли он привыкнуть к самому главному? К тому, что он больше не часть единого целого, которое именуется Контролем, не инструмент, а отработавшая положенный срок деталь. Не выброшенная, просто помещенная на почетное место пыльной полки. Утратившая полезность.
Всю свою жизнь он выискивал Гниль — и уничтожал ее. Это была его функция, ставшая частью того, что привыкло называть себя Джатом Мааном. Как рука является частью его собственного тела.
Будет ли он спокойно засыпать, чувствуя себя уже не инспектором Контроля, а обычным человеком, единицей среди миллионов, пусть и с высоким социальным уровнем? Не охотник, не защитник — просто пенсионер двадцать шестого класса.
Наверное, так чувствует себя бомба, из которой вытаскивают взрыватель.
Может, обратиться к Мунну? Тот, конечно, направит его к хорошему психологу. Разумеется, штатному, работающему на Контроль.
Подобных специалистов много и, кажется, они не сидят без дела. Наверное, так и надо будет поступить. Но не сейчас, позже. Когда останется месяц или два.
Маан с неудовольствием заметил, как трусливо его мысль спряталась за этим хлипким укрытием.
Не сейчас.
Позже.
Холодная морось быстро пробиралась под плащ, надо было идти. Маан посмотрел в сторону арки станции общественного транспорта, желтеющей невдалеке подобно какому-то недостроенному буддистскому храму. Она скрывала в себе тепло и свист подземных капсул-поездов.
Можно, конечно, вызвать и автомобиль, но возвращаться в полупустое здание штаб-квартиры не хотелось.
Дойти до арки, спуститься вниз, предъявить социальную карту и через полчаса оказаться дома. Сорвать отсыревший плащ, снять натершую спину кобуру. Кло разогреет ему ужин, а Бесс, посидев, из вежливости с ним несколько минут, снова уйдет в свою комнату.
У него будет обычный вечер, его обычный тихий вечер, принадлежащий только ему и никому кроме. Такой, как тысячи до него. И быть может, еще несколько сотен — после.