— Гнильца, — выдохнул Хольд.
— Да. Он никуда не сбегал, а может, и сбежал, но потом все равно вернулся. К ней. И жил там несколько месяцев. Он сильно изменился, конечно. Почти все атрофировалось и было отторгнуто, кроме самой головы. Огрызок плоти, беспомощный и уродливый. Она все это время прятала его там и кормила. Он был Гнильцом на третьей стадии, а она была человеком — до тех пор, пока я не подарил ей свое «милосердие». Анализы потом подтвердили. Она не была больна. По крайней мере, не была больна Гнилью.
История была закончена, но Маан не ощутил облегчения, которого ожидал. Наоборот, в комнате словно стало еще более душно, а табачный дым сделался до отвращения едким и вязким.
Захотелось холодного уличного воздуха, стылого, сырого и пропахшего дезинфектантом. Маан слабо улыбнулся, мимоходом подумав, что его улыбка должна выглядеть не лучшим образом.
— Вот такая история, ребята. Я предупреждал, что она не очень смешная.
Кто-то засмеялся, но сухим, ненастоящим голосом. Геалах уставился на пепельницу, в которой тушил сигарету, и выглядел задумчивым. Хольд рассматривал свой бокал, как будто ища что-то, чего там определенно не было.
Один лишь Месчината сохранил привычное выражение лица, может, потому что вообще не умел проявлять эмоций.
— Спасибо… Маан.
В обществе сослуживцев Геалах никогда не называл Маана по личному имени, так же, как и он не называл его Гэйном.
— Выпьем за то, чтобы эта история не повторилась, — смешливый Тай-йин поднял свою порцию джина на уровень глаз. Видимо, даже он был впечатлен.
Звон сдвигаемых бокалов прозвучал нестройно, вразнобой. Получился не чистый, высокий звон стекла, а негармоничный лязг.
Джин, скользнувший тяжелым комом по пищеводу, тоже почему-то обрел неприятный привкус, какой-то маслянистый, с горечью. Маан поморщился: «Старый дурак. Пришел и испортил всем настроение. Мог просто отказаться».
— У меня есть похожая история.
Голос, произнесший это, звучал за столом так редко, что Маан даже не сразу определил его владельца. Но, конечно, это был Месчината.
Его узкое, кажущееся в полумраке желтоватым, лицо, как всегда, было бесстрастным — не лицо, а вылепленная из глины маска какого-то идола, с узкими прорезями между век и тонкими острыми губами.
У глаз Месчината тоже было поразительное свойство — никогда нельзя было с уверенностью сказать, на кого они направлены. Видимо, оттого что неизменно они были полускрыты веками.
Он и имел всегда один вид: не то сонный, не то равнодушный.
— Тоже хочешь поделиться своим случаем? — спросил его Маан, — Надеюсь, твой-то будет повеселее.
— Не мой, — так же ровно сказал инспектор, — Он произошел с одним знакомым.
Месчината замолчал. По тому, как он безразлично созерцал лица присутствующих, было непонятно, чем вызвана эта пауза.
Когда Маан, было собрался открыть рот, Мвези проворчал:
— Ну, выкладывай уже. Вечно с тобой так, закончишь не начав. Собрался говорить — не тяни.
Тот улыбнулся. Точнее, его губы остались недвижимы, Маан отчетливо видел это, но отчего-то возникло ощущение, что инспектор сейчас улыбается.
Ощущение немного жутковатое, но знакомое всем тем, кто постоянно имел дело с Месчината.
— Я вспоминал. Дело тоже было достаточно давно, и я не ручаюсь, что помню все подробности.
— Надеюсь, ты припомнишь все раньше, чем мы заснем, — картинно зевнул Геалах.
Большой популярностью в отделе Месчината не пользовался, и в этом не было ничего удивительного — для человека его сдержанности.
Он был опытным инспектором, чей стаж уступал лишь самому Маану, Геалаху и, возможно, Мвези, но его текущий тридцать первый класс, скорее всего, был наивысшей точкой в его карьере.
Месчината, при всем своем несомненном профессионализме, имел серьезный недостаток: он не умел, или не желал работать в группе.
Одиночка до мозга костей, Месчината никогда демонстративно не сторонился общества, что подтверждалось и его регулярными визитами в «Атриум», но в то же время он словно жил в параллельном мире, в каком-то другом слое реальности, и это делало невозможным его общение с остальными.
Точно всегда был скрыт за прозрачным пуленепробиваемым стеклом.
«Хороший парень, — сказал Маан о нем как-то Мунну, — Нервы как стальной трос. Но ведь холодный, как ледяная статуя. У него превосходная результативность, может быть, даже лучшая в отделе, но с ним тяжело работать».
«Ты сам его выбрал», — ответил тогда ему Мунн, и был прав.
Думая о нечеловеческой хладнокровности Месчината, Маан всегда вспоминал один случай, которому сам стал свидетелем.