Контроль тогда перетряхивал огромный подземный комплекс, кажется, какой-то старый завод, в недрах которого уютно устроилось большое «гнездо».
Операция была масштабная, Мунн привлек сразу несколько отделов, не считая четырех или пяти отрядов Кулаков.
У этого комплекса, имевшую огромную протяженность, было множество выходов, связывающих его с поверхностью.
Отдел Маана должен был перекрыть один из них и блокировать любую возможность Гнильцов выбраться наружу. В том, что они захотят выскользнуть за оцепление, когда внутри станет по-настоящему жарко, никто не сомневался.
При планировании Мунн не учел лишь одной детали. А может, учел, но не посчитал ее по-настоящему важной.
Помимо Гнильцов, под землей были и другие жители. Деклассированные: бездомные, лишенные социального класса. Комплекс приютил их так же, как и Гнильцов, огромная площадь позволяла сосуществовать бок о бок любым существам, отверженным городом.
Грязные, ослепленные «римскими свечами» Кулаков, напуганные, сбитые с толку — они повалили наружу, наступая друг на друга, завывая от ужаса, выкрикивая проклятия и ругательства.
Маан расположил своих людей цепью, с интервалом шагов в десять.
У него был приказ Мунна — ни в коем случае не выпускать ни одной живой души на поверхность. Все Гнильцы должны быть выявлены и задержаны или нейтрализованы.
И в этой мутной волне, состоящей из человеческих тел, Маан отчетливо распознал запах Гнили. Не самый запущенный случай, при лучшем раскладе «двойка», а то и обычная «единица».
Такие не представляют серьезной опасности, но и выпускать их недопустимо.
«Выход заблокирован!» — рявкнул тогда Маан, и от его крика на мгновение замерли, подались назад — как волна, встретившая сопротивление каменного мола.
Но, почти тотчас, страх заставил ее вновь качнуться вперед.
Здесь уже не было отдельных людей, все смешалось в один огромный ком серой массы, подчиненной лишь единому стремлению — выбраться, спастись из подземной ловушки, где раздавалась стрельба, крики и чьи-то полные боли и ненависти возгласы.
Толпа не рассуждает — и Маан, ощутив мгновенный возникший в груди мятный холодок, вдруг понял: сейчас она пойдет вперед и не остановится.
Гнилец, невидимый среди людей, окажется на свободе, уйдет.
Маан начал стрелять в воздух, но, кроме грохота его пистолета, эти люди слышали и другие: выстрелы отрядов, работающих на зачистке там, внизу.
Он не видел отдельных лиц, но ощущал себя мишенью для десятков глаз и, против воли стал медленно отступать, выставив перед собой пистолет, показавшийся уже не смертоносным оружием, а нелепой и бесполезной игрушкой.
Цепь инспекторов дрогнула. Геалах, Лалин, Тай-йин — все они начали медленно пятиться, не в силах противопоставить что-то перемалывающему самого себя валу ужаса и ненависти.
Тогда Маан отстраненно подумал, что еще несколько секунд — и люди устремятся вперед. Как исполинский поток воды, которой одна лишняя капля позволит проломить плотину.
В магазине осталось десять патронов или немногим больше — но это ничего не даст. Еще несколько секунд, и народ хлынет, уже не останавливаясь. В тот момент Маан беспокоился не о себе, лишь о Гнильце, который вырвется на свободу и уйдет. Только это казалось ему досадным.
А потом, над головами разнесся чей-то голос. Не слишком громкий, но очень отчетливый, звучный, как будто каждая произнесенная буква была отлита из острого блестящего металла.
— Тот, кто подойдет ко мне ближе, чем на три метра, будет убит.
Это был Месчината.
Он не говорил ничего про Санитарный Контроль, про то, что объект заблокирован, просто констатировал факт своим равнодушным голосом, который так редко можно было услышать в отделе.
Единственный из инспекторов, Месчината не сдвинулся с места.
Он стоял и без интереса созерцал стоящих перед ним, его пустые черные глаза скользили по лицам, не останавливаясь ни на одном. Как будто он видел не скопище напуганных и разъяренных людей, а что-то совершенно обыденное и даже надоевшее — старую стену дома или покосившееся ограждение.
И Маан, посмотревший на него тогда, вдруг с изумлением понял — до чего же Месчината не похож на то, что называется человеком.
Люди были ему просто неинтересны. Он смотрел на них с безразличием, и равнодушие то вовсе не было наигранным.
Пистолет Месчината держал в опущенной руке, сам казался расслабленным, даже каким-то растекшимся, сонным, но орава, заворчав, ощутив его присутствие, заволновалась.