«Слишком поздно, — понял Маан, — минуту назад это еще могло бы помочь, но не сейчас».
Передние ряды уже утратили всякое желание пересекать невидимую черту, но сзади на них напирали, и людей в тесном пространстве становилось все больше. Вереща и глухо постанывая, из-под земли показывались все новые покалеченные и создавали новый напор.
Обезображенные, оглушенные, напуганные, они рвались в сторону единственного выхода, с трудом осознавая происходящее. Слепая человеческая эмоция, слепленная из десятков, а может, уже и сотен отдельных комков.
Ей нечего было противопоставить, и Маан чувствовал это, нащупывая свободной рукой запасной магазин.
Встреть этот человеческий поток яростью — он ответит тебе тем же. Огонь нельзя потушить огнем. Хлестни по скопищу свинцовая плеть — оно лишь обезумеет, озвереет. И тогда все закончится очень быстро — пожалуй, быстрее, чем он успеет расстрелять все патроны.
«Сейчас», — подумал Маан, ощутив очередное движение. Критическая точка».
И он угадал — масса двинулась вперед.
А потом он услышал выстрелы. Стреляли из штатного оружия, но не это удивило Маана. Выстрелы раздавались друг за другом с одинаковым интервалом. Блим! Блим! Блим!
Звуки были подобны чьей-то тренировке в тире. Кто-то размеренно, в одном темпе опустошал магазин, и этот жутковатый ритм наполнял все происходящее какой-то иррациональной нереальностью.
Блим. Блим. Блим.
Ровный перестук, механический и равномерный.
Это стрелял Месчината. Иногда после его выстрела кто-то падал. Иногда нет. Инспектор просто вел рукой вдоль рядов, спокойно и собранно, как и все, что он нередко делал — и из этой руки вырывались неяркие оранжевые лепестки.
Какое-то мгновение казалось, что биомасса пересилит себя, дернется еще раз — и хлынет вперед сокрушающим потоком, размазывая по дорожному покрытию кровь, оставляя за собой красные и сизые потеки.
Возможно, так и было бы, отступи Месчината хоть на шаг. Но он оставался на месте и продолжал свое страшное упражнение с четкостью метронома.
Не кровь испугала этих людей, не выстрелы — под землей они к тому моменту трещали, не переставая — ее ненависть и страх разбились об эту новую для них преграду, состоящую из безразличия.
Месчината расстреливал методично, без всяких эмоций, и даже без интереса. Он просто производил рутинную и, пожалуй, немного скучную процедуру.
Почему-то это сработало.
А затем, экстренно вызванный Мааном резерв Кулаков вклинился в самую гущу, как боевой молот, расшвыривая вокруг себя тела и активно работая прикладами.
И страх перед неизвестным и непонятным, символизируемым Месчината, сменился привычным хрустом костей и паникой сминаемых людей. Выход был заблокирован.
Позже, Месчината сказал, что старался никого не убить. Действительно, из раненных им лишь двое скончались позже. В магазине его пистолета оставался ровно один патрон. Месчината даже не достал запасной.
«Это сбило бы с ритма, — сказал он тогда, встретив удивленный взгляд Маана, — Я не мог этого позволить. Они боялись меня, только пока я стрелял».
Ответ этот был непонятен, но Маан почему-то вспомнил старую книжку, которую отец ему читал в детстве. Там был нарисован индийский факир с флейтой, и перед ним в плетеной корзине — танцующая кобра.
Отец объяснил ему, что стоит музыке хоть на секунду затихнуть — и чары рассеются, змея тут же нападет. Она танцует, только пока загипнотизирована мелодией.
Маан подумал, что и стрельба эта, видно, была разновидностью какой-то дьявольской музыки, имеющей власть над человеческими чувствами.
«А если бы ты выпустил последний патрон, а они не остановились?» — спросил он. Месчината не ответил. Только улыбнулся своей неизменной улыбкой, почти невидимой, не затрагивающей губ.
— Надеюсь, ты припомнишь все раньше, чем мы заснем, — сказал Геалах.
Месчината не обиделся. Маан вообще сомневался насчет того, что Месчината способен обижаться на кого бы то ни было.
— Я все помню. Это было не со мной. С одним моим знакомым. Он служил в Контроле инспектором.
— И, конечно, тоже тридцать первого класса? — поинтересовался Тай-йин с ухмылкой.
Но Месчината оставил эту реплику без внимания — как оставлял и многое другое. Слова, которые были ему неинтересны, просто проскальзывали сквозь него.
— Приятель был отличным работником. Начальство его ценило. Не лучший, но однозначно был хорош, так о нем говорили.
— Тогда это точно не автобиографический случай, — вставил Геалах, — Я уже не волнуюсь.
— Они с женой очень любили друг друга. Мне кажется, по-настоящему. Я редко у них оставался, но всякий раз, когда заходил, видел, как он смотрел на нее. А она — на него. Иногда говорят, что мужчина и женщина созданы друг для друга. Это банальность, но именно она всегда приходила мне на ум.