— Супруга перешла во вторую стадию. Возвращаясь домой, он находил ее в полной темноте, сидящей без движения в углу. Она завешивала окна одеялами, говорила шепотом и все время без устали повторяла, что ей страшно. Чего она боялась, объяснить не смогла, но, когда он заводил об этом разговор, то выходила из себя, прогоняла его, а однажды, в момент особенно разгоревшейся злости, швырнула о стену войсаппарат. Тот разбился, конечно, но она была этому даже рада — больше не придется отвечать на звонки.
Кто-то снова наполнил рюмки, и все, не сговариваясь, выпили.
Молча. Не чокаясь.
В «Атриуме» словно гравитация стала чувствоваться сильнее, на каждого из присутствующих сверху давил невидимый груз каждого произнесенного слова Месчината.
— Потом ей стало хуже. Конец второй стадии. Гниль уже завершила свои приготовления и была готова нанести окончательный удар… У жены понемногу стали выпадать волосы. Она мыла их по два раза в день и жаловалась на водопроводную воду. Глаза ее изменили цвет, с зеленых на карие. Но, кажется, она не заметила этого.
— Или берегла чувства мужа, — заметил Хольд угрюмо.
— Когда она спала, он доставал пистолет и прикладывал к ее виску. Уговаривал себя найти силы и сделать небольшое движение — чтобы избавить их обоих от мук. Потом вновь ставил ствол на предохранитель. Ему казалось, что он сходит с ума. Возможно, так оно и было на самом деле.
— Хорошенькая же история… — выпятил губу Лалин, улыбка которого уже потускнела, — У меня, признаться, аж кишки похолодели.
— Тоже считаешь, что пора завязывать? — спросил Мвези.
— Н-нет… Пожалуй… Я бы дослушал. Да-да, пусть быстрее будет конец.
— Ей становилось все хуже. Третья стадия. Теперь она большую часть дня проводила лежа. Ее мучили боли во всем теле. Стало портиться зрение. Кожа становилась шершавой и грубой, точно наждачная бумага. Он не знал, что сотворит с ее телом Гниль, ему оставалось лишь быть сторонним зрителем. Он, посвятивший себя борьбе с Гнилью, теперь был ее пленником.
Месчината бесшумно вздохнул. Маан подумал, что он вновь сделает долгую паузу, однако тот почти сразу продолжил:
— Она догадалась, что происходит. Не вслух, но по ее глазам — тому, что от них осталось — он понимал это. Когда он лицемерно спрашивал, не вызвать ли врача, она говорила, что не стоит — к чему безрассудно тратить социальные очки, которых и так немного, на мелкую простуду? После, она перестала ходить. Срослись суставы, потеряв подвижность. Ее ноги уже были бесполезным придатком.
Мвези сильно закашлялся. Месчината равнодушно подождал, когда закончится приступ, и продолжил, лишь когда Мвези кивнул:
— Начались сильные боли в спине — он предполагал, что там развиваются дополнительные кости. А может, Гниль растила внутри вовсе новый каркас. Кожа практически потеряла чувствительность. Она могла тушить окурки о себя, и вряд ли бы это заметила. Нос практически исчез, и все лицо ее сильно исказилось. Костная ткань разрасталась, хрящи меняли свое местоположение. Но, кажется, она уже не видела всего этого, проводя дни напролет в полузабытьи. Приятель спрятал все зеркала, предчувствуя скорую развязку. И однажды ночью все кончилось. Он проснулся от оглушительного выстрела.
Маан пытался не вслушиваться в слова, неприятный привкус джина во рту не пропал, но почему-то сделался сильнее.
— Жена взяла его пистолет, ведь всегда знала, где он. Дослала патрон, сняла с предохранителя и, — Месчината выпрямил указательный палец и коснулся своего лба над правым глазом, гладкого лба, обтянутого желтоватой кожей, — Выстрелила. Он нашел ее. То, что когда-то было ей. И почувствовал… облегчение. Пытка закончилась. Она сама помогла ему, за что он был ей благодарен.
— А потом?
— Ну а потом уже не было ничего интересного. Мунн, узнав про эту историю, конечно, все понял. Да и что тут не понять. Моего приятеля чуть не уволили со службы. История была неприятная, но ее не предали огласке. Старик сделал все, чтобы те, кто о ней слышал, не очень стремился болтать. Может, поэтому и наказание было невероятно мягким. Кажется, его понизили на пять классов, и только.
Воцарилось недолгое молчание. Маан подумал, что Мвези скажет что-то язвительное, но тот лишь сердито сопел.
— А как… Как звали инспектора? — спросил Лалин, на которого история, в силу возраста, произвела не настолько тягостное впечатление, как на остальных.
— А что?
Лалин смутился.
— Да ничего. Я подумал… Впрочем, это, конечно, не играет никакой роли.