— Норма. Заканчиваем осмотр. Контакта нет, подтверждаю.
— Запах?..
— Кажется, что-то улавливаю. Судя по всему, второй уровень.
— Ясно. Наружные отряды?
— Периметр держим под контролем. Никаких изменений.
— Хорошо. Продолжать движение. О любом контакте или запахе сразу сообщать мне.
— Запах ощущаю, — буркнул Геалах, — Только не Гнильца. А может, и Гнильца, если у него пищеварительный тракт не очень отличен от человеческого…
Кто-то хмыкнул, в напряженной атмосфере желания смеяться не возникло ни у кого. Маан подумал, не одернуть ли Геалаха, но решил не обращать внимания. Небольшая разрядка нужна сейчас всем.
— Продолжаем маршрут, — сказал он офицеру, — Группа, вперед.
Кулакам было удобнее — их экипировка имела специальное крепление на плече для мощного фонаря, поэтому в любой момент в их распоряжении была хотя бы одна свободная рука, не держащая автомата.
Маан такой возможности был лишен: в одной руке он нес фонарь, в другой — снятый с предохранителя пистолет.
В глаза сыпалась труха с потревоженных стен, к лицу липли клочья паутины, но ничего поделать он не мог, поэтому старался лишь не сбиться с ритма своей группы.
Это было нелегко — Кулаки никого не ждали, они передвигались быстрыми перебежками, от одного укрытия к другому, всякий раз, занимая подходящую позицию, чтобы контролировать как можно большую площадь. Они действовали слаженно и организованно, как шестерни в каком-нибудь приборе.
Ни малейшей ошибки, ни единой осечки. Лучи фонарей казались лезвиями гигантских шпаг, фехтующих в темноте друг с другом, и от полной бесшумности этой картины возникало ощущение нереальности происходящего, разгоняемое только равномерным скрипом подошв по засыпанному полу.
Кулаки двигались шустро, и Маан, стараясь двигаться вместе с ними, скоро почувствовал под ребрами знакомую пульсирующую боль. Но отставать он не имел права. Даже высококлассные Кулаки, лишенные его нюха, могут угодить в засаду — и тогда их не спасет ни выучка, ни опыт, ни самое лучшее оружие.
Однажды такое уже случалось на его памяти.
Ознакомление с рапортом об этой операции давно стало обязательным в Контроле, и Маан не мог не изучить его.
Отделение Кулаков оцепило здание, из которого поступил срочный вызов — кто-то из жильцов сообщал о Гнильце, причем, судя по всему, о «тройке». Мунн приказал блокировать периметр и ждать инспекторов.
Офицер не выполнил приказа, и после того, как все закончилось, никто уже не мог сказать, почему. Возможно, крики людей из дома заставили его забыть о субординации и приступить к действиям. А может, просто не выдержали нервы. Сам он уже никому ничего не мог объяснить.
Кулаки пошли на штурм — все десять человек, без инспектора. Гнилец действительно был только один, но, к несчастью штурмующих, он представлял собой самый неприятный, из возможных, вариант: его трансформирующееся тело было готово действовать, а разум еще не уснул окончательно.
И когда начался штурм, он, понимая, что бежать некуда, просто сделал то, что сумел.
Офицер погиб первым, когда огромный зазубренный коготь проломил его каску и разделил надвое черепную коробку одним ударом.
Гнилец свалился им на головы, как рысь на зазевавшегося охотника, только ни у одной рыси не было такого богатого арсенала изогнутых когтей, крючьев и шипов.
Потом ребята Мунна утверждали, что все эти уродливые и бритвенно-острые наросты — мутировавший ороговевший эпидермис, но это не имело никакого значения, и уж совершенно точно, не для тех людей, которые оказались в засаде, сжатые тесным коридором.
Итогом стали четыре смерти, а также трое искалеченных, списанных после этого на пенсию с понижением в социальном классе, и еще трое — просто тяжело раненных.
В тесном пространстве Гнилец собирал свой урожай как комбайн, работающий на поле лишайника, а стрелявшие в панике Кулаки попадали в своих же товарищей. К приезду инспекторов Гнилец уже был мертв — как и многие из тех, кто не послушал приказа.
Маан задыхался, стараясь держать темп, но не отдавал группе распоряжения идти медленнее. При включенном на общую волну микрофоне его приказ услышали бы все остальные. А это значило — расписаться в собственной беспомощности. И Маан, тяжело дыша, переставлял ноги в заданном темпе.
Это было нелегко — пол практически повсеместно представлял собой изломанную поверхность, передвижение по которой давалось непросто.
Старые плиты где-то вставали дыбом, образуя настоящие эскарпы, а остатки стальных каркасов обратились подобием колючей проволоки, безжалостно цепляющей своими ледяными когтями за ноги и плечи.