Подчас приходилось протискиваться в узкие щели или переступать зияющие в полу отверстия. Неудивительно — здесь долго не было человека.
Еще труднее было ориентироваться. То, что раньше было ровными линиями на бумаге, теперь предстало перед ними бесформенными нагромождениями, имеющими мало общего с инженерной схемой.
Там, где когда-то располагались небольшие служебные коридорчики, ведущие к внутренним помещениям, теперь находилось грубое подобие тоннеля — камень местами обрушился, открыв, точно застарелые язвы, пятна сгнившей проводки, стенные панели рассыпались в мелкую труху, ступени стали грудами булыжника.
Маан представлял себе примерное месторасположение группы и надеялся, что в своих расчетах не сильно ошибается.
Стоит неправильно проложить маршрут — и они могут добрых несколько часов плутать в каменном лабиринте, оставаясь от Гнильцов так же далеко, как если бы находились за стенами здания.
Ошибки быть не должно.
Впрочем, Кулаки, кажется, сами неплохо ориентировались здесь, они двигались вперед не задерживаясь, чтобы уточнить направление.
Внезапно Маан расслышал приглушенные быстрые хлопки, искаженные неверным эхом и несущиеся откуда-то издалека. Как будто кто-то бил в ладоши — сильно и, вместе с тем негромко.
Но Маан узнал в них выстрелы.
— Периметр! — рявкнул он в микрофон, забыв о тишине.
Ответил Месчината.
— Все в норме. Уже обезврежен.
— Что случилось?
— Пытался прорваться через четвертый выход. «Двойка». Мы заметили его, подпустили поближе и открыли огонь. Уже мертв.
— Один?
— Так точно. Других рядом не чувствую.
— Хорошо. Продолжать наблюдение. Месчината. Гнильцы могут попробовать пройти тем же путем. По крайней мере, я надеюсь, что они достаточно глупы для этого.
— Есть! — ответил Месчината.
Остановившийся, когда началась стрельба, офицер внимательно вслушивался в рапорт инспектора. Довольно кивнул:
— Одним меньше. Хорошо.
— Ничего хорошего, — сказал Маан, — Разве что, теперь вы понимаете, почему мы оставили стольких людей снаружи.
— Но они ведь убили его!
— Разумеется, убили. Только учтите, что Гнильцы просто так не бегут из «гнезда». Если кто-то пытался отсюда вырваться, это значит только одно — они уже знают, что мы здесь.
Офицер выругался.
— Нас почуяли?
— Да, кого-то из инспекторов. Есть тварь, из здешних выродков, что обладает отличным нюхом…
— Это не поможет ему, когда мы встретимся.
— Конечно. Всем группам, продолжать движение. Быть предельно осторожными — Гнильцы знают о нас. Огонь открывать без колебаний, о малейшей подозрительной детали докладывать. Все!
Кулаки вновь двинулись по маршруту, но Маан заметил, что уже не так скоро — они то и дело бросали в его сторону быстрые взгляды, пропуская вперед, точно он сам был датчиком опасности, с которым необходимо свериться.
Впрочем, так на самом деле и было. Даже уповающие на свое мастерство, Кулаки не хотели подвергнуться внезапному нападению. И Маану оставалось лишь надеяться, что собственное чутье его не подведет в нужный момент.
Несколько раз ему казалось, что он что-то ощущает. Чувство это было зыбким, летучим, как легкий сквозняк. Маан старался сконцентрироваться, но тщетно — оно быстро пропадало.
Возможно, на самой периферии его чутья сейчас действительно есть Гнилец. Отгороженный многими метрами камня и бетона, он терпеливо ждет, затаившись в непроглядной темноте.
Вот! От неожиданности его передернуло, точно в судороге, едва не оступился.
Оно.
Тот самый запах, который ни с чем не спутаешь. Ощущение навалилось на него, из-за неожиданности став еще острее, ярче.
Присутствие чего-то чужого рядом.
Сам воздух вдруг стал плотным, густым, вязким. На коже выступил пот, каждая капля которого жалила как кислота.
Гнилец.
Нечто совершенно чуждое, рядом с чем невозможно дышать.
Воплощение скверны.
Сама смерть.
И Маан в ту крошечную частичку времени, что меньше малой доли секунды, в ту, которая потребовалась его разуму, чтобы осознать то, что он почувствовал — прилив радости, почти эйфории.
Его больше не беспокоила ноющая печень. Пропала теребящая боль в колене. Он снова был орудием Контроля, беспощадным, точным, безупречным в своем совершенстве.
Как прежде, он был главным псом в своре — и инстинкт, внедренный в его тело, инстинкт нечеловеческий, но дремлющий в нем, скомандовал: вперед!