— Ты пришел убить. Вы все приходите убить. Зачем?
Длинная четырехпалая рука сгребла Маана за бронежилет и встряхнула, легко, как игрушку. От кожи Гнильца, кроме гнили, несло сильным запахом мускуса. Может, это был его пот.
Маана едва не вывернуло еще раз.
— Зачем?
Он задыхался, в груди нестерпимо болело, словно у него были переломаны ребра. Но Маан выдавил:
— Ты Гниль. Я уничтожаю тебя. Везде… везде, где встречу. Всего лишь… порождение…
Воздух в легких иссяк, а каждый вздох требовал огромных сил. Маан малодушно пожалел, что остался в сознании. Так было бы гораздо проще.
— Я Гниль… — пожевал слова Гнилец, и в его голосе Маану почудилась задумчивость, — Ты хочешь убить меня не за то, что я сделал. Забавно. За то, что я Гниль. Ты так ненавидишь меня?
— Да, — прохрипел Маан, — Ненавижу. Я бы порвал на куски… Перемолол заживо… Вы зараза. Чума. Вы болезнь…
— Болезнь, — повторил Гнилец равнодушно. Непонятно было, вкладывал ли он в это слово какой-то смысл или нет.
— И мы уничтожим вас всех. Ты убьешь меня, но за мной тысячи… — Маан поперхнулся собственной кровью, но смог продолжить, — Ты сдохнешь уже сегодня… Жаль, я этого не увижу.
— Ты действительно ненавидишь, — Гнилец осклабился, обнажив тусклые желтоватые зубы, неровные и крупные, — Забавно. Я Гниль. Ты человек. Из-за этого.
— Гниль — самое отвратительное и страшное из того, что существует. И мы уничтожим ее. Всю… Под корень. Всех вас. И тебя… Да, тебя. Я надеюсь, ты умрешь не сразу. Мои люди… Они найдут тебя. Уходить поздно… Да, они возьмут тебя живым. И отвезут в лабораторию… Они будут выпускать из тебя кишки пять дней подряд! — Маан скорчился от боли, — И вот тогда ты меня вспомнишь, мразь! Вспомнишь!
Гнилец не выразил гнева. С внешней человечностью он, видимо, утратил и то немногое, что оставалось внутри, когда менялось его тело. Гнильцам неизвестны чувства. Они бесстрастны, как насекомые или механизмы. Злость, нежность, зависть, надежда — эти векторы не входят в ту систему измерений, в которой живет их искаженное сознание.
Даже животные куда больше похожи на человека.
Но когда Гнилец засмеялся, Маан едва не лишился чувств. Он надеялся, что это была неритмичная работа затронутых Гнилью легких или еще какой-нибудь отвратительный процесс, протекающий внутри чудовищно разросшегося тела…
Но нет, Гнилец смеялся. И его смех, ужасный, искаженный, какой-то до отвращения человеческий, словно стеганул Маана литой свинцовой плетью.
— Я Гниль. Чудовище. Которое надо уничтожить, стереть. Уничтожить. Гниль.
Его манера говорить была искаженной. Используя обычные слова, Гнилец составлял фразы только по одному ему понятной логике, отчего постоянно казалось, что они несут в себе второй, какой-то особенный смысл.
Однако Маан понимал, что никакого другого смысла в них не было.
Даже те Гнильцы, которые на третьей стадии сохраняют и речевой аппарат, и остатки человеческого сознания, утрачивают способность ясно излагать свою мысль — следствие распадающейся нервной системы.
Так, инвалид, которого травма мозга превратила в ребенка, может неуклюже переставлять кубики с буквами, пытаясь собрать из них слова. Зачатки разума помогают ему, и иногда даже получаются осмысленные предложения, но это больше моторная и ассоциативная память, чем следы настоящего сознания.
— Чудовище. Меня надо уничтожить. Ты пришел именно за этим, — Гнилец, словно размышлял вслух, раскачиваясь из стороны в сторону, — Охотник. Слуга Контроля. Уничтожитель заразы. Ты пришел убить самое отвратительное, что только есть. Ты. Это же твоя работа. Как благородно. Ты ведь никогда не станешь таким, как я. Ты всегда будешь находить и уничтожать…
Маан почувствовал, что срывается в пропасть забытья. Тело лежало в прежнем положении, но мир, окружающий его, уже начал меняться. Подернулся тенью, отступил еще на шаг. Как будто на глаза его легла полоса серого шифона, делающаяся все темнее с каждой секундой.
Он подумал, что умирает. Гнилец говорил, но слова его становились все менее разборчивыми. Собственные мысли Маана свились в тонкую струну, гудящую и неуправляемую.
В какой-то момент в комнате как будто стало светлее. Угасающее сознание Маана отметило это равнодушно, но вслед за тем, где-то совсем рядом раздались голоса и топот множества ног.
Гнилец напрягся, застыл, с беспокойством поворачивая свою огромную голову, точно принюхиваясь к чему-то. Потом со скоростью, которая настолько не вязалась с его массивным неповоротливым телом, что глаз воспринимал это не как движение, а как мгновенное перетекание из одного положения в другое, метнулся к выходу, влился подобно капле чернил в темноту и пропал.