Тогда Контроль использовал первую, несовершенную модель, чей спусковой механизм изредка проделывал такие номера. Поэтому опытные инспекторы брали «ключи» неохотно, предпочитая выламывать двери проверенными методами.
Будь устройство у юноши в руке, он отделался бы десятком-другим мелких царапин. Но «ключ» висел у него на поясе — и когда боек ударил в капсюль, ядро, способное проламывать двухслойную стальную дверь, просто оторвало ногу выше колена.
Юный инспектор остался на службе в Контроле и, как пострадавший во время проведения операции, даже был повышен на два социальных класса.
Маан иногда сталкивался с ним в отделе — парень был молчалив до полной замкнутости и равнодушен ко всему окружающему настолько, что казался призраком, не способным взаимодействовать с реальным миром.
Ногу восстановить ему не смогли — медицина Луны еще не доросла до нужного уровня, да и восстанавливать было нечего, ему могли лишь предложить механический протез, серьезный, функциональный, но не способный заменить ногу по-настоящему.
Разумеется, оперативная работа была для него после этого закрыта. Он занимался заявками, проверкой информации, дежурил в отделе, составлял отчеты об операциях, но никогда уже в них сам не участвовал.
Это было неприятное зрелище, и Маан, как и прочие инспекторы, хоть и сочувствовал парню, но все же старался много времени наедине с ним не проводить.
Посеревшее лицо и мертвые, полупрозрачные глаза скверно действовали на нервы.
Никто не говорил ему худого слова, начальство благодарило за выполненную безукоризненно работу, но все понимали — даже не решаясь признаться самим себе — что отныне среди инспекторов он пария.
Калека. Ограниченно-полезный вид.
Даже оставаясь кому-то нужным, он никогда не сможет выполнять ту работу, для которой был предназначен, а значит, и его чутье, и все качества, стоившие Контролю огромных трудов и средств, не имеют никакого применения.
Сломанный инструмент, непригодный для работы.
А потом он просто исчез. Не вышел на службу.
Дело для инспектора неслыханное, но почему-то никто не удивился. И то один, то другой, покосившись на пустующее место за его столом, почему-то стыдливо отводили глаза.
Как и сам Маан.
Через несколько дней появилась официальная информация: осложнение после операции, тяжелая непродолжительная болезнь и скоропостижная смерть. Его вдове выделили социальные льготы, и достаточно серьезные.
Лишь через несколько месяцев, при случайных обстоятельствах Маан узнал правду.
У парня не было даже пистолета, он не мог закончить все быстро и безболезненно. Зачем оружие тому, кто не покидает кабинета? Но он нашел выход. Прихватил домой острый нож для бумаг, которым вскрывал конверты, и методично, хладнокровно перерезал себе вены.
Наверное, это действительно был лучший выход как для него, так и для всех остальных.
Атмосфера в отделе сразу стала спокойнее, инспекторы почему-то ощутили безотчетный подъем настроения. Но никто из них не решился бы сказать, отчего. Хотя многие понимали.
Нет, Маан знал, что ему не уготована такая же участь. Он дослужит до пенсии, управляя отделом из кабинета, и в этом не будет ничего зазорного.
Никто не станет шептаться у него за спиной и смущенно отводить взгляд. Он хорошо послужил Контролю и сделал все, что от него зависело. Никто не осмелится оспаривать этот факт. И даже с одной рукой он сможет принести много пользы.
Когда Бесс ощутила запах протеинового мусса, доносившийся с кухни, она сморщила нос.
— У нас опять эта гадость?
— Бесс!
— У меня от нее изжога.
Маан мог бы согласиться с дочерью, действительно, пахло это не лучшим образом, чем-то синтетическим, как будто кто-то положил детали пластикового конструктора на раскаленную батарею, и забыл про них.
Но они с Кло давно договорились, что ребенку непозволительно привередничать, когда речь заходит о пище. Может быть, потому, что оба знали ей цену.
— Не придумывай.
— И она воняет.
— Едят не для удовольствия, доча. И знаешь, на этой планете есть вещи куда менее вкусные, чем протеиновый мусс.
Это было правдой, известной Маану доподлинно.
Наверное, Бесс было бы неприятно узнать, как много подобных вещей существует в мире.
Родители Маана трудились на общественных работах во время Большой Колонизации, и их совокупный социальный статус составлял выше ста тридцати.
Жизнь тогда была совсем другая. Маан не помнил о том времени, у него не осталось цельного воспоминания о собственном детстве. Но отдельные его кусочки, подобно осколкам, намертво засевшим в теле, остались с ним навсегда.