Например, он помнил жуткую духоту их квартиры. Хотя в то время это даже не называлось квартирами, просто жилыми отсеками. Тысячи тысяч крохотных, отгороженных друг от друга раковинок, каждая размерами не вместительнее солидного шкафа.
Там было очень душно, это он запомнил навсегда, иссушающе-душно. Точно ты оказался в крошечной тесной печке, в которой медленно выгорают последние крохи кислорода, и даже стены, кажется, способны обжечь, если к ним неосторожно прикоснуться.
Мать говорила, это из-за того, что их отсек примыкает к охлаждающим контурам промышленного блока какой-то подземной фабрики.
От этого постоянного жара у живущих там трескались губы, а глаза воспалялись, превращаясь в подобие запеченных вишен.
Людей было много. Они передвигались в тесных трубах-коридорах, молчаливые, кажущиеся безмолвными сервомеханизмами, только отлитыми не из стали, а сработанными из живой материи.
Из еды было лишь нечто тошнотворно липкое, колыхающееся, с неоднородными кусками, твердыми и омерзительно приторными на вкус. От спазмов горло сдавливало стальными обручами, и за каждый кусок приходилось бороться с собственным телом.
Маан не знал, что это было, но и не хотел бы знать.
Потом стало немного лучше. Отца назначили оператором рельсового погрузчика — тогда закладывали основы жилых блоков, и объем подземных работ был действительно титаническим.
Шестьдесят третий социальный класс!
Это большее, чего способен достичь среднестатистический лунит, не имеющий образования.
А им повезло.
Была другая квартира, тоже ужасно тесная, в которой ощущалась постоянная вонь от некачественной, гнившей от сырости обшивки, но там не было прежней духоты, и Маан почти любил ее.
К тому времени он уже работал на фабрике, десять часов в день шлифовал маленькие латунные шайбы, и был очень горд собой.
В двенадцать лет — Восемьдесят восьмой социальный класс!
«Восемьдесят восемь плюс двенадцать — сто, — шутила мама, когда была в духе, — В тринадцать у тебя будет восемьдесят седьмой, а в пятнадцать — восемьдесят пятый!».
И Маан послушно считал заново, с трудом управляясь с громоздкими неуклюжими цифрами.
Получалось, к пятидесяти годам у него будет пятидесятый класс. Это было так много и так здорово, что Маан тихо смеялся, забывая про вечно царящую вокруг вонь скверного пластика.
Отца не стало, когда Маану исполнилось шестнадцать.
Обычная авария при прокладке новой глубокой линии транспорта. Такое иногда случалось. Вины отца в этом не было, и он считался кормильцем, потому им с матерью начислили дополнительный социальный класс.
Для Маана — восемьдесят четвертый.
Неплохо, если ютишься в крошечном жилом отсеке. Но критически мало, когда поставил себе цель к пенсии добраться до пятидесятого.
В восемнадцать Маан ушел в армию. Мать не возражала, после гибели отца она враз постарела, перестала чем-либо интересоваться и большую часть свободного времени проводила в молчании, уставившись пустым взглядом в пол.
Работать она стала как сбоящий старый аппарат, часто ошибалась и допускала просчеты. Но когда-то она была хорошим специалистом, поэтому на службе ее класс не регрессировали.
Прощаясь с ней на пороге их жилого отсека, Маан ощущал облегчение, понимая: останься он здесь — через несколько лет сам станет одним из этих тысяч гниющих заживо людей с серыми лицами и пустыми глазами.
Служба в армии тоже разделилась на бессвязные обрывки-лоскуты. Память Маана цепляла отдельные из них, но соткать единую картину была неспособна.
Он помнил лишь казармы, в которых пахло портянками, силиконовым герметиком и оружейной смазкой, жесткую узкую койку, на которую падало его измотанное до колючих судорог тело, едкий свет ламп и лающие команды инструкторов.
Кормили там еще хуже, чем в подземных жилых отсеках — серой слизкой похлебкой, от которой почему-то несло грязным песком.
Маан давился, кашлял, но ел.
Он прослужил там четыре года, но воспоминаний не набралось бы и на неделю.
Наконец — черный шеврон унтер-офицера. Очередное повышение.
Если бы он остался на службе, мог дослужиться до хорошего класса, шестидесятого, а то и пятьдесят шестого. Так говорил ему полковник, когда Маан забирал свое личное дело.
«Только дурак и безмозглый остолоп, бросив чин унтера, уйдет в какой-то Санитарный Контроль, организованный взявшимся из ниоткуда выскочкой, который даже никому не известен. «Специальная служба по отлову Гнильцов»? Что за вздор! Помяни мое слово, через год-два эту контору прикроют, а ты окажешься бездомным!».