— Я буду кормить вас мясом. Не как сейчас, раз в неделю, а как минимум трижды, — продолжала мечтать Кло, — И я говорю не о том эрзац-мясе, которое в бифштексах, а о настоящей индюшатине. И, конечно, никакого протеинового мусса.
— А ты уверена, что Бесс…
— Бесс мы дадим образование, — прервала она его, — Хорошее, уж точно лучше нашего. Она способная, я знаю, у нее все получится. Мы сможем устроить ее в университет, и к двадцати пяти у нее будет тридцатый класс, уж можешь не сомневаться! Она устроится куда-нибудь в министерство и станет потрясающим специалистом.
— Да, я в нее верю.
Образование для Бесс было давней мечтой Кло, и Маан это знал. У нее самой был сорок пятый класс, недостаточный для обеспечения детей университетским дипломом, но в тандеме с Мааном это становилось реальным: совместный семьдесят первый — это вовсе не мало.
К социальному классу мужа Кло относилась с большей важностью, чем к своему — с самого начала их совместной жизни Кло отказалась от стремления продвигаться по карьерной лестнице в пользу мужа.
Потом, спустя годы, родилась Бесс, и перед Кло выбор между карьерой и семьей опять словно и не стоял. Оттого подобные мечты о повышении класса Маана были понятны, логичны и нередки.
Только сейчас эта тема отчего-то не вдохновляла самого Маана, хотя — только представить — семьдесят пять литров воды на человека…
— Пойду-ка я в спальню, — сказал он вслух, — Глаза слипаются. Наверное, из-за лекарств.
— Конечно, — Кло тоже поднялась, — Я уберу со стола и тоже приду. Тебе надо хорошо спать, чтобы выздороветь.
— Что?
— Чтобы поправиться, — она выглядела безмятежной, и это не было наигранным, — Как думаешь, через неделю уже можно будет снять эту ужасную повязку? С ней ты похож на ветерана какой-то войны. Ну, из тех, что часто показывают по теле.
— Я… не знаю точно. Надо будет показаться врачу.
— Ну конечно, милый, — она поцеловала его в лоб, — Покажемся. Я боюсь тебя даже обнять, чтобы не задеть руку.
Кло так привыкла к его частым травмам, что эта была для нее лишь просто очередной и, как она надеялась, последней. Вряд ли она догадывалась, что даже у сделанного из стали человека вроде Маана, есть какой-то ресурс восстанавливаемости, который тоже можно выработать, и необратимо.
«Скажу ей через пару дней, — подумал он, наблюдая за тем, как Кло быстро собирает пустые тарелки, — Она поймет. Должна понять. Хотя сперва ей будет необходимо к этому привыкнуть. К тому, что вместо мужа в доме теперь будет безрукий инвалид, беспомощный, как дряхлый старик».
— Иди спать, — сказала Кло, — И не будь таким мрачным. Жизнь продолжается.
— А?
— Улыбнись. И отправляйся баиньки.
— Конечно, Кло, — сказал он, улыбнувшись, — Жизнь продолжается.
ГЛАВА 10
Жизнь и в самом деле продолжалась, но для Маана она стала совсем другой, непривычной, и оттого тягостной.
В ней было почти все то, что окружало его раньше, но в то же время она настолько отличалась от того, что он привык считать своей жизнью, что сперва это казалось ему сном — навязчивым, муторным, от которого невозможно проснуться.
Теперь основной составляющей нового мира Маана была боль.
Они были старыми знакомыми, ведь инспектор Контроля — это не та должность, что позволяет прожить без единого шрама.
Маан считал, что знает все о каждом проявлении боли, но боже, как же он ошибался! Его тело, обветшавшее, враз ставшее жалким и слабым, даже не говорило — кричало об этом.
На следующее же утро после того, как Маан выписался из госпиталя, видимо, действие смягчающих медикаментов, которыми его накачивали врачи, завершилось, и вновь огненные термиты муки облепили все его тело, стали бороздить кожу и плоть под ней, пробираясь глубже и глубже, заполняя его изнутри и выгрызая подчистую, точно Маан был всего лишь остовом какого-то мертвого животного, до которого добрались насекомые-падальщики.
Самым неприятным стало первое пробуждение, похожее на какое-то страшное похмелье, совершенно разбившее тело, звенящее в голове тысячами стеклянных осколков и наполнившее вены вместо крови густым зловонным ядом.
Чтобы встать с кровати, Маану пришлось потратить добрых минут десять — стиснув зубы, он заставлял ставшие непослушными члены шевелиться, и каждая попытка была настолько мучительна, что после нее приходилось делать перерыв — на спине высыпал пот, казавшийся то ледяным, то раскаленным, перед глазами плыли рваные, грязные клочья серых облаков, а зубы стучали, выбивая отвратительную дробь.