Я сел на кровати. Матрас не прогибался под весом, оставаясь неестественно жестким. Комната вокруг была пуста до жути. Полки – вымытые до стерильного блеска, без единой пылинки. Стол – голый, без знакомых царапин, следов ручки или пятен от чая. Даже постельное белье лежало идеально, без единой складки, словно его только что натянули на манекен. Это была не просто чистота. Это была ненастоящесть. Муляж. Декорация.
Босые ноги коснулись пола. Холод, острый и металлический, пронзил ступни, заставив вздрогнуть. Он не был естественным холодом плитки – это было ощущение холода экрана, морозящего кожу изнутри. Я встал и двинулся к двери. Шаги не звучали. Они поглощались все той же мертвой тишиной.
Коридор встретил меня пустотой и неестественно ровным светом, лишенным теней. Ни звука телевизора из гостиной, ни скрипа половиц, ни привычного фонового гула холодильника. Только эта гнетущая, абсолютная тишина, давящая на барабанные перепонки. Я направился на кухню, движимый смутной, почти животной тревогой.
Кухонный стол сиял пустотой. Исключение – одна-единственная белая тарелка, поставленная точно по центру. Я подошел ближе, заглянул внутрь. На дне, ярким алым пятном на фоне белизны фарфора, лежала капля. Свежая. Почти живая. Кровь. Я машинально коснулся пальцем лица, шеи, рук – ни царапин, ни порезов. Но инстинктивное знание ударило с силой тока: это моя кровь. Капля, словно выпавшая из небытия сохранения, метка системы на этом искусственном мире.
Где-то в глубине квартиры – не в гостиной, не в родительской спальне, а откуда-то из прихожей или, казалось бы, из стены – раздался глухой, тяжелый удар. Не хлопок двери, а именно удар. Как будто что-то массивное и неуклюжее упало или ударилось о препятствие. Тишина треснула, и в образовавшуюся щель вполз новый звук. Шарканье. Медленное, влажное, с легким присвистом на вдохе. Оно приближалось. Не по коридору, а как будто сквозь стены, нарастая, заполняя пространство своей тягучей, отвратительной реальностью.
Я замер у кухонного стола, спиной к выходу в коридор. Холодный пот выступил на спине. Это не были родители. Не их тяжелые шаги, не их голоса, полные привычного раздражения. Это было что-то иное. Чужое. Враждебное. Шарканье стало громче, сливаясь с хриплым, прерывистым дыханием. Оно было уже за дверным проемом.
Я медленно, с преодолением, словно шея скрипела от ржавчины, повернул голову.
В проеме, заполняя его почти целиком, висело… оно. Существо. Его форма нарушала логику: слишком вытянутое вверх, неестественно худое, будто скелет, обтянутый чем-то темным, влажным и блестящим, как старая клеенка. Головы в привычном понимании не было. Вместо нее – лишь верхняя часть туловища, увенчанная… ртом. Широкой, горизонтальной щелью, зияющей во всю предполагаемую ширину "лица". И эта щель была заполнена не зубами, не языком.
Она была полна кассет.
Десятки старых, потертых аудиокассет, вклиненных друг в друга под немыслимыми углами, как гнилые зубы в гигантской пасти. Их коричневые ленты, кое-где порванные, свисали липкими язычками. Некоторые кассеты были чистыми, другие – в пятнах, третьи казались оплавленными. Они плотно сидели в этой жуткой раме, образуя мерцающую, шершавую массу.
Оно "посмотрело" на меня. Не глазами – их не было – а всей своей устрашающей фронтальной массой. И кассеты в его пасти зажужжали. Не единым звуком, а какофонией визжащих моторчиков, перемоток, шипения пленки. Звук нарастал, заполняя кухню, врезаясь в мозг.
И из этого ада шума, из самой глубины щели, забитой пластиком и магнитной лентой, полился голос. Чистый, знакомый до боли, лишенный искажений.
Мой голос. Тот самый, что звучал у меня в голове, когда я ругал себя или пытался успокоить.
"Добро пожаловать домой," – сказал мой собственный голос из пасти существа. Спокойно. Почти ласково. С ледяной издевкой.
Я инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о край стола. Тарелка звякнула. Существо сделало шаг вперед. Его движение было не плавным, а рывкообразным, как будто кадры пленки пропускались с задержкой. Оно вошло в кухню, и от него потянуло запахом озона, перегретого пластика и… старой крови.
В этот момент экран маленького старого телевизора, встроенного в кухонный гарнитур и годами не включавшегося, вспыхнул резким, ядовито-синим светом. На нем горели два строчки текста, написанные грубым пиксельным шрифтом, знакомым по самым первым компьютерным играм:
ЗАГРУЗКА ЗАВЕРШЕНА
НАЧАЛО НОВОЙ ИГРЫ