— Сохраниться! — рванулось из меня, как икота. — Сохраниться, черт тебя...
[Ошибка: нет слотов. Режим "Живой".]
Я поймал взгляд — если это можно так назвать — крайнего синхронизатора. В его прорези пульсировало чужое видео: в нем я стоял в этой же кухне, но с детской стрижкой, и молчал, пока кто‑то кричал за стенкой. Заполненная, отредактированная память, готовая к стира...
Я вцепился в столешницу.
— Ладно, — сказал я себе. — Живой так живой.
Новый протокол висел перед глазами, как иконка без инструкции: Утверждение. Я не понимал, как это включить — и понял. Это не кнопка. Это — фраза, от которой изменяется мир.
Я посмотрел на окно. Оно было закрашено белым, как по умолчанию. Снаружи висела пустота, но если присмотреться — я видел рельеф кирпичей, будто кто‑то забыл дорисовать свет. Если я не выйду сейчас — меня перепишут обратно в историю, где я остался и никуда не сбегал. Где мои ноги приросли к стене, как у старика.
— Окно открыто, — сказал я вслух и атакуя дрожь внутри, и фраза отдала в ребра болью.
[Утверждение (ур. 1): "Окно открыто".]
[Стоимость: одна личная память уровня "дом". Подтвердить?]
Под сердцем кольнуло так, что потемнело в глазах. На миг я оказался в другой кухне — та же, но лет на десять раньше. Отец смеётся, отрезает корку хлеба, шутит про "пленку", на которую мама снимает меня с утренником; он подбрасывает ломтик и ловит, как клоун. Я помню этот смех лучше, чем свой первый уровень. Помню, как он пах табаком и мятными леденцами.
— Нет, — прошептал я. — Не это.
В ладони что-то стало тяжелеть — словно мысли уплотнились. Я опустил взгляд и увидел его: блокнот. Обгоревшие края, мягкая обложка, исписанная множеством незнакомых почерков. На первой странице было странное послание:
"Ты сохранил то, что мог утратить. Значит, готов терять и помнить."
Я перевернул страницу, и она уже была моя. Интерфейс не распознавал объект — в списке инвентаря значилось:
[Неназванный артефакт: вне системного контроля. Описание невозможно.]
[Инвентарь разблокирован]
Память слегка скользнула, как пластинка под иглой — и вдруг всплыло другое воспоминание: не смех, а крахмал. Тряпки, развешанные на балконе. Запах отбеливателя, смешанный с холодом. Мамин голос где‑то в другой комнате: "Не наступай, мокро". История, в которой нет лиц. В которой никто не заметит, если ее больше не будет.
Я достал блокнот. Он лежал в кармане, тихий, тёплый. Страницы были похожи на кожу, чернила — на кровь. Я записал:
“Запах отбеливателя. Балкон. Голос: ‘Не наступай’. Вечер, окна дышат. Фрагмент принадлежит мне.”
Чернила вспыхнули слабым синим. Всё, зафиксировано. Я закрыл блокнот, почувствовал, как оно начало уходить из меня — будто я вырезал воспоминание и переложил в бумагу. Но оно всё ещё было моим. Я мог его перечитать. Пока...
Надпись перед глазами всплыла медленно, как предатель:
[Стоимость заменена: бытовая память "запах сушащегося белья". Подтвердить?]
— Подтвердить.
Мир содрогнулся, как корабль при маневре. Окно хрустнуло, как толстый лёд, и распахнулось в серый воздух домового двора. На секунду я увидел, как белая ярость пробегает по лицам-слотам синхронизаторов — узкие щели дернулись, мальтийские кресты красных ламп моментально вспыхнули.
— Он утверждает! — пронзительный свист, как перезапись поверх защиты от копирования.
Я перепрыгнул через табурет, ухватился за обледеневший подоконник и вывалился на улицу прежде, чем ленты доберутся до ног. На секунду я повис, чувствуя, как ногти пытаются поцарапать штукатурку, и услышал, как в комнате позади меня с провалом и шорохом стягивается ткань мира — они чинят окно обратно. Они все ещё здесь.
Я спрыгнул.
Двор был в полутоновом предутреннем — как старый фильм без цвета. Слепые окна. На асфальте — белая разметка, но приглядись — линия не дорисована, она ведёт в никуда. На мусорном баке — плакат: СОХРАНИСЬ СЕЙЧАС. Ниже мелким: новая функция "Автослот" по подписке. Я усмехнулся. Потом побежал.
[Статус: преследование.]
[Совет: одно Утверждение в сутки. Осторожно.]
"Ежесуточно". Значит, окно я выбрал вместо чего‑то другого. Например — вместо того, чтобы заставить синхронизаторов забыть моё имя. Тонкая, идиотски человеческая мысль пробежала: значит, завтра тоже будет. Только надо дожить.