– А потом оказалось, что он нож при себе имел. Если Горст говорит, – Аарон в третий раз озвучил свою мысль, но сколько тот прокрутил её про себя, Рейн не смел даже и предположить, – мы делаем, – верзила почесал ногтями щеку.
Тут-то до Рейна и дошло. Верзила городит весь этот вздор лишь затем, чтобы убедить себя в верности поставленной задачи.
– Ты совершенно прав, – бодро, даже слишком бодро выпалил он, и, подойдя ближе, младший из людей секутора Горста похлопал здоровяка по плечу. – Горст говорит, а мы, что твои псы, послушно делаем.
– Так я о чем и толкую! Надо – значит, надо. Даже если не хочется или… – поднявшийся ветер заглушил слова Аарона, но ни порыв ветра, ни шум камыша, ни шелест сетей не помешали Рейну услышать слова человека, который, как казалось младшему из людей Горста, был способен рассмеяться, глядя в лицо опасности, расцеловать смерть в её смрадную пасть, при этом не почувствовав даже чего-то отдаленно напоминающего страх.
«Или, если страх берет», – мысленно он повторил слова Аарона, будто пробуя их на вкус.
Вкус у сказанного был кислым, как испорченное молоко, как застарелый пот, как смрад, коим пропитан Подлесок.
Страх заразителен. Аарон понял, что на сей раз перегнул палку, и зашелся фальшивым, как нависшее над деревней спокойствие, смехом.
– Сучонок, – гаркнул он, – я же шучу. Седлай свою кобылу и вали в Ивы. Готов спорить на кружку круто сваренного пива в лучшей корчме Кальтеграда, что на своих двоих дойду отсюда и до заката, а потом вернусь обратно и сделаю это раньше тебя.
– Аарон.
– Чего тебе?
Холодный пот приклеил рубаху Рейна к спине.
– О чем вы шептались, спровадив меня?
– О твоей мамашке, само собой.
Теперь Аарон хлопнул Рейна по плечу и решил, что пойдет по незнакомому ему берегу и вернется обратно с каменным сердцем. Решил, что пройдет путь, который он уже проходил в своем сне. Во сне, что вспомнился ему при обходе подлесских изб. В том сне Аарона убили, но взаправду он никому не даст забрать себя, даже если Угольный Берег отправит за ним своих самых страшных паскуд.
– С нами Отец Переправы, парень, – улыбнулся он, – не обмочи штаны, не посрами Горста.
– Пошел ты.
– И ты иди, парень.
Не прощаясь, они разошлись в разные стороны.
2
Идя вдоль поросшего травой берега, Аарон цеплялся взглядом за все, что может выдать присутствие человека. Притоптанный муравейник с отпечатком подошвы сапога, сорванную с куста ветку. Он жадно втягивал воздух, стараясь различить в нем запах гари, но костром здесь и не пахло. Оставив Подлесок далеко позади себя, он наконец смог отделаться и от страха, вызываемого давно позабытым сновидением.
Выжлятник зашел уже достаточно далеко, чтобы понять одну простую истину: люди из рыбацкой деревни не проходили здесь, и успех миссии, как ему теперь казалось, зависел от Горста, при условии, что люди, принадлежащие барону Ланге, были уведены к барону Возняку или же ушли к нему по своей воле. «Но кому хватит духу бежать от Ланге? – подумал Аарон. – Всякий в Оддланде знает о крутом нраве этого человека».
В одном рыжебородый был прав, Барон Дидерик Ланге принадлежал к той породе людей, которая не умеет прощать ошибок, а тем более предательства. Старик Ланге имел буйный нрав и трех сыновей, из которых лишь одному посчастливилось остаться в усадьбе отца и рассчитывать на наследство. Его старший сын, Витольд Ланге, был хорош на полях ратной славы, но не сдержан в выпивке и к тому же прослыл известным распутником. За удаль и отвагу Витольду прощалось многое, но однажды, пребывая в изрядном подпитии, молодой баронет увел на скачки любимого отцовского рысака, где тот подвернул ногу. Наутро, явившись ко двору без коня и в грязи, Витольд был выпорот на глазах у слуг и сослан в Нортмар. Более на землях Одда Бауэра никто о нем не слышал. Младший сын барона, Гавел Ланге, служил оруженосцем у самого герцога Бауэра и после славной сечи на границе Нортмара и Белореченского княжества вернулся к отцу хромым калекой. В Гавеле отец души не чаял и на пирах бахвалился тем, что его отпрыск, как в старые добрые времена, пролил кровь под знаменами Бауэров, служба при которых научила парня держать язык за зубами и, не раздумывая, повиноваться воле старших. Существование Альфреда, среднего из сыновей барона, до сих пор считается кляксой на славной родословной Ланге. Поговаривают, именно поговаривают, ибо правды не знает никто, что старик самолично застукал своего отпрыска с конюхом и собственноручно забил насмерть обоих. Барон – суровый человек, и суров он в первую очередь к себе, а уже потом ко всем остальным. Он легко записывает людей во враги и теряет к ним всякую жалость. Людей, сослуживших ему славную службу, он щедро одаривает, а за воровство не рубит рук, как то принято, а отправляет на свидание к одноногой суке, то бишь на виселицу.