— Все равно вы меня не убедили.
— И не стремился, господин премьер‑министр. Просто пытался, рассуждая вслух, обозначить объем стоящих перед нами, — вами и мной, — трудностей. Если в моих рассуждениях что‑то ошибочно, поправьте меня. Я буду искренне рад, если кто‑нибудь меня переубедит.
— Вы считаете, что дядя Джо не блефует и его армия и впрямь настолько боеспособна?
— Мне кажется, — Рузвельт улыбнулся обычной своей обоятельной улыбкой, — было бы правильнее, если бы этот вопрос вы задали вашей разведке, господин премьер‑министр. Точно заданный вопрос, знаете ли. Чтобы люди поняли, чего именно вы от них хотите. Я не сомневаюсь в добротности добываемых ими фактов… но, видимо, они по какой‑то причине не складываются в полную и объективную картину.
По окончании беседы Черчилль долго лежал на диване, уставившись невидящим взором в стену. По сути дела, этот ублюдок сказал ему, что считает попытку какого‑либо нажима на опасного союзника авантюрой и опасной глупостью, а если Англия в нее все‑таки влезет, так чтобы на помощь США особо не рассчитывали. А еще, что поспешная попытка вот так, без подготовки, высадиться на континент кончится тем, что британскую армию разгромят либо немцы, либо русские. Что Рузвельт знает такого, чего не знает он, Черчилль?
— Герр фон Браун, только от вас зависит, кем вам быть: военным преступником, прямо повинным к смерти ста тысяч заключенных, или творцом, целиком погруженным в мечты о Космосе и отрешенным от окружающего его преступления.
— Я не вижу, — сухо ответил конструктор, — чем бы мог быть полезен вам.
— Правда? Ну, если это единственное препятствие, то его очень легко устранить. Мы вам покажем, чем можете быть полезны. И насколько.
— Боюсь, вы все‑таки заблуждаетесь. Судить о степени своей полезности вам могу только я сам. И больше никто.
— Фон Браун. Должен признаться, что в вашем случае испытываю сомнения. Вы, преимущественно — конструктор? Или, по большей части, все‑таки человек СС? А я очень не люблю испытывать сомнений. И руководство против. Оно любит, чтобы подчиненные действовали без всяких сомнений, будучи твердо уверены в своей правоте и правоте нашего великого дела. Вы можете сотрудничать, и в этом случае имеете шанс прожить довольно насыщенную жизнь. Можете отказаться от сотрудничества, и тогда просто сгинете. Без всяких мучительных казней, просто и банально отправитесь в яму вместе с другими безымянными трупами. То, что бесполезно, называется мусором, вот и с вами поступят, как положено поступть с мусором. Отправят на помойку.
Конструктор, оттопырив губу, презрительно фыркнул.
— Вы хотите напугать смертью офицера СС? Мы все готовы к ней. Вне зависимости от должности. И трусов среди нас нет.
— Я пока что даже и не начинал вас пугать. Я только говорю, что вы можете закончить свои дни без смысла. Все мысли, находки, озарения, опыт и мастерство. Все, что вы считали своей сутью, пойдет в мусор заодно с этим бренным телом.
— Да. Это, действительно, более чем досадно. Но перспектива рабства у недочеловеков, вы только поймите меня правильно, — привлекает меня еще значительно меньше.
— Не понимаю. Вы, кажется, пытаетесь меня провоцировать? Серьезному работнику, серьезному убийце, да и просто взрослому человеку такое мальчишество просто неприлично. По двум очень разным причинам. Во‑первых, неужели вы думаете, что я отступлю от своих планов, как‑то там отреагировав на ваши слова? Вы вообще не можете меня ни обидеть, ни, тем более, спровоцировать. Просто по статусу. Во‑вторых, вы просто не представляете себе, чем рискуете, если провокация ваша вдруг удастся, и все‑таки лезете на рожон. В моем подчинении есть специалисты, которые за сутки‑двое ломали любых фанатиков из «Лейбштандарта». Вы им и в подметки не годитесь, хоть и штурмбаннфюрер. Возникни такая необходимость, и вы послезавтра же будете ползать у меня в ногах. Целовать руки, молить о пощаде и выполнять любые приказы. Это точная наука, и исключений тут не бывает. В данном случае такой необходимости я не нахожу.