И вообще во время их первой встречи, подполковник отвечал не сразу, после короткой паузы, говорил негромко, монотонно, и самыми простыми фразами, так что немец решил, будто это обычная его манера, и вообще он именно таков. После он имел много случаев убедиться, что впечатление это не то, что ошибочно, а прямо противоположно истине.
Второй пуск, состоявшийся на следующий вечер, являл собой некоторые отличия. Он состоялся на полчаса раньше и был произведен с полупогруженного в грунт старта. Если из давешнего стакана торчало около четверти общей длины изделия, то теперь в степи виднелся только темный обрубок, очень напоминавший надземную часть колодца.
Фон Браун, наученный горьким опытом, напялил темные очки и с самого начала глядел на старт исподлобья, избегая прямого взгляда. Когда все вокруг залил свет красных ракет, он счел себя вполне готовым, но все равно вздрогнул, когда в степи глухо, раскатисто ахнуло, а из «колодца» буквально вылетело облако черного, как сажа, дыма. И уже из него, из облака вынырнуло остроносое тело «каракатицы», на бредовый миг зависло над землей и извергло водопад огня, ринувшись в небо. Теперь набор скорости шел еще быстрее, так, что разница была заметна на глаз. Больше всего конструктора поразил довольно общирный диск какого‑то материала, паривший над землей, будто в раздумьи, куда, в конце концов деваться, и поверхность его шла волнами. Это не длилось, не могло длиться сколько‑нибудь долго, но, однако же взгляд за эти считанные мгновения успел разглядеть множество самых разных подробностей.
На этот раз последние данные телеметрии передали с последнего, двенадцатого контрольно‑телеметрического пункта, и в ней все было в порядке: даже тот самый «ПАД‑1» сработал штатно, когда, выгорев дотла, погасло тяжелое, как хрусталь, на редкость твердое и прочное вещество, по недоразумению призванное быть горючим. И аппаратно‑сигнальный блок отделился штатно. Все было, можно сказать, идеально. Вот только спустя несколько секунд сигнал начал слабеть, пока не пропал окончательно. Поиски в районе, лежавшем дальше на восток, ничего не дали. Никто не видел ослепительной, на десятки километров видимой вспышки. Дело отчетливо пахло серой, и подполковник артиллерии был необыкновенно мрачен и задумчив.
— Ничего, — успокоил его фон Браун, — это еще мелочи. То ли еще будет… Послушайте, мне совершенно обязательно обращаться к вам «господин подполковник»? Может быть, вы предпочтете какое‑нибудь более удобное обращение.
— Можете называть Сергеем Павловичем. Пригодно как при обращении к старшим, так и между равными, лишено фамильярности и как раз в меру официально. И вообще привыкайте, это надолго… Кстати, на что вы там намекаете?
— О, я не хотел бы делать преждевременных выводов. Все станет ясно не более, чем через… — он взглянул на часы, — сорок минут. Скорее, раньше.
— Что за черт, — нахмурился Королев, когда через пятьдесят минут после исчезновения сигнала ему сообщили, что телеметрия — есть, и все каналы на месте, — мистика какая‑то…
И — замолк, потому что догадался, хотя догадка относилась к числу фантастических, а он был не в лучшей, мягко говоря, форме.
— Поздравляю вас, Сергей Павлович, — протяжно проговорил фон Браун, — сегодня я убедился, что у Господа нашего поистине… божественное чувство юмора. Увидеть, как вашу мечту реализовал кто‑то другой, да еще сдуру! Так сказать, — по ошибке.
— Когда вы догадались?
— Очень просто. Когда увидел одну из цифр в этой вашей телеметрии. Семь целых шесть десятых километра в секунду. Могу ошибиться, но это около шестисот километров над поверхностью. У вас замечательные сотрудники, Сергей Павлович. По моим расчетам, нам бы потребовалось лет восемь работы без помех.
Аргумент дошел до адресата и ему дали совершенно верную оценку. Вот только к конференции он опоздал, а значит, ко всему этому августу. А значит, к целому лету. Поэтому аргумент несколько запоздал на весь этот год вообще. Ничего. Он относился к категории действующих длительно и здорово пригодился потом.