— Да плевать мне на всех. Пусть они сами о себе заботятся. Мне нужно, чтоб меня зацепить нельзя было.
— Ты сам понял, что сейчас сказал, нет?
— Ну хорошо. Двоих-троих. Пяток. Десяток на крайний случай.
— Десяток нельзя. Тут уж либо девять, либо одиннадцать.
— На крайняк сойдет и одиннадцать. Но не больше.
— Вредно нашим генералам по Европам-то раскатывать. У них от этого всякие мысли получаются.
— А что? У них не виноват — так и не боишься. Аж завидно, ей-богу!
— Это ты от войны устал, вот покою и завидуешь. Отдохнешь, — и пройдет. Но только если ты думаешь, что тебе первому эти опасные мыслишки в голову пришли, то ши-ибко ошибаешься… Оно, понимаешь, если у людей обстоятельства одинаковые, то и мысли обычно сходятся.
— И много вас таких… единомышленников?
— А, почитай, каждому есть чего терять. Либо бояться. Жуков к власти привык, как к марафету, жить без нее не может. Костя, понятно, боится назад в лагеря загреметь. И понимает, что вряд ли, а все равно боится. Это, понимаешь, такой страх, который навсегда. У кого рыло в пуху, а пока война — не трогали. Некоторые, веришь, — богатыми людьми стали и совсем не жаждут добро отдавать. Ни в казну, ни еще кому. С некоторыми и вообще смех: завели себе на фронте молоденьких блядешек, пока война — смотрели сквозь пальцы, а когда кончится — что будет? К старой бабе возвертаться, которая, к тому же, встретит сковородкой? Это, к примеру, маршала-то? Как видишь, если по отдельности брать, то ничего красивого… Но знаешь, — что? После того, как МЫ отломали такую войнищу, нас опять — к ногтю!? За какие, спрашивается, заслуги, КТО-ТО будет нами после этого распоряжаться? Мы ничем не хуже, может, еще получше будем. Управлять-то. Научились, нечего скромничать…
— Вот и переговорили бы, что делать. По-свойски.
— А вот такие переговоры как жить дальше, — если за спиной начальства, — как раз имеют серьезное название «противугосударственный заговор».
— Да какой там заговор! Чего ты мелешь! Взять, — да и сменить охрану с чекистов — на своих, военных…
— А чекистов, понятно, к ногтю, чтоб не мешались? Хорошее дело, одобряю. Вот только оно уже будет называться «государственным переворотом»…
— Да бр-рось ты…
— … В его самом, что ни на есть, классическом варианте.
— Какой переворот? Просто посадить уважаемых людей…
— Генералов и маршалов.
— … Чтоб не давали своих в обиду.
— То есть не дали бы отобрать награбленное на войне, не мешали бы грабить дальше и открыто шиковать на награбленное. И не тащили бы в парторганизацию, чтоб вернулся к старой жене от молодой, ядреной девки, на которую стоит. А это называется «военная хунта», если ваша милость, понятно, не предпочтет «военную диктатуру». А что? И Георгия Константиновича в диктаторы.
— Да ты что, — издеваешься?
— Ни боже мой! Ты ведь, в общем, все правильно мыслишь. А я только хочу показать тебе, салаге, что в этом деле чем дальше в лес, тем больше дров. И хочешь-то вначале всего-навсего, чтоб иметь гарантию от чистки, конфискации или отсидки, — да просто-напросто того, чтобы тебя нельзя было взять просто так, — а потом понимаешь, что такая вот малая малость требует всего-навсего совсем, совсем другой страны. А для этого, — непременно государственного переворота, причем по полной форме, без дураков. С четким планом без дыр, распределением обязанностей, анализом вариантов, системой связи, кодировками и прочим. Кстати, — не мне тебя учить. Организация фронтовой операции, в общем, ни капельки не проще. Вот и прикинь.
— Да ну тебя! Аж мороз по коже…
— То-то же. Не будешь больше всякие глупости выдумывать. Это тебе не под бомбежкой сидеть. И не в атаку по минному полю. Не по нам это. Не знаю, почему, — а не по нам. Нам почему-то легче дать себя сожрать, чем хоть раз огрызнуться. Созданы так, и ничего с этим не сделаешь. А главное, — мы же друг другу не верим и верить не можем. После тридцать седьмого-то. Таких, кто бы уж совсем ничего не подписывал и никого не сдавал, раз-два, и обчелся. Так что и разговоры эти того, — зряшные.
— Наоборот, — это когда чем больше заслуг, тем хуже. Говоришь, — можешь еще крепко пригодиться после войны? Так тем хуже. Если тебя все хорошо знают, как Беню с Молдованки, — опять-таки тем хуже для тебя, и Боже тебя избавь от такой популярности, потому что беспорядок после войны большой, а порядок надо навести СРАЗУ. Чтобы сделать вот так, — он щелкнул пальцами, — и уже было готово. Если брать всех, кого есть за что, то будет, как до войны, а после июньского нежданчика до компашки в Кремле таки-дошло, что это может получиться накладно. Если возьмут меня, этого никто не заметит. Если возьмут Ицека Парибского со складов, это будет очередной вор-интендант, и все они, евреи, такие, но если вдруг возьмут за нежные места маршала Жукова, то каждый подумает одинаково: уж если его, то со мной-то что сделают? Чтобы напугать сразу всех баранов, и прочистить сразу все бараньи мозги, на заклание берут самого тучного агнца, Саша. Двух-трех кроме добавляют уже потом и только для правдоподобия. Но я говорю тебе то, шо ты знаешь лучше меня, но стараешься пока что не думать, и поэтому старый Яков играет тут перед тобой Рыжего из цирка…