— Не думаю. Потому что тут думай — не думай… Смыться, конечно, вполне реально.
— Саша. Забудьте. Отсюда не убежишь.
— Я способный. — Берович улыбнулся страшной улыбкой. — Рванул бы так, что не то что меня, кончика хвоста моего не увидели бы. Вот только не хочу я бежать. Всегда был уверен, что мне — плевать на всех прочих, а когда дошло до дела, я вдруг поймал себя на мысли: а Карина? И следом, понятно, — А ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ? Как подумаю, что смоюсь, а СВОИХ брошу на правеж и расправу… — Он медленно покачал головой. — Легче сдохнуть. Попался я. Как все мы попадаемся. Кто — женившись, кто — на детях. Кто — еще как. Если б еще пару лет тому назад кто-нибудь рассказал об этом, в жизни бы не поверил.
— Ви не думайте, я-таки тоже привык. Так, что начал думать промеж себе крамольные для еврея мысли. Об хватит бегать. Нет, есть место, куда бы я побежал и на старости лет, но это-таки рано и не сейчас.
— Ладно… Я тут, месяца два как, подумал спросонок: псы.
— Ви не думайте с того, шо я молчу. Я слушаю.
— Да вот, думаю: вышколенный пес у чужого подачку сроду не возьмет…
— Бекицер*, вы!
— Сам ты бекицер. Причем старый. Я это к тому, что взять — не возьмет, а вот понюхать, может, и не откажется.
Яков Израилевич ничего не ответил, а только замер, устремив в пространство затуманенный взор и рисуя своими белыми пальцами в воздухе что-то уж совсем сложное. Кроме того, он непрерывно бормотал себе под нос что-то на никому не известном, может быть, даже — мертвом, языке, поминутно протирая очки.
— Должен признать, Александр Иванович… этот мир стал уже совсем не тот, что был раньше… и теперь такое идиётство можно услышать, пожалуй, только от вас. Тут самое смешное, что никого не надо сочинять! Все нужные персонажи уже выдуманы до нас! Чтобы дать подачку, — так на то есть два брата. Это ТАКИЕ антисемиты, что с ними же одно удовольствие работать… Есть кому понюхать. И таки ЕСТЬ кому увидеть, как нюхают. Остается позаботиться, чтобы все эти поцы не прозевали друг друга, и тогда им совершенно точно будет не до вразумления подзабывших палку, потому что они наконец-то займутся полезным делом: будут рвать в клочки друг друга.
— Поверьте, дядя Яша, — я думал обойтись сам и не стал бы вас беспокоить, но хорошо знаю только здешние персоналии. Этого должно бы хватить, вот только…
— Не напрягайся. Если шо, так уже вернешь с этой получки, а если нет, то можно в будущем году…
Он помолчал.
— Я не вижу, почему это может не выгореть, но мине интересно… Скажите, Саша, вы-таки совсем не боитесь греха? Ви понимаете, что за такие шалости этот ваш рай вам больше не светит?
Берович невесело засмеялся.
— Вот уж чего я боюсь меньше всего. Поверь, — там НИЧЕГО нет. Когда я только начинал, в какой-то момент понял: старик вроде меня. Перебирает шарики, перетряхивает цепочки, разбирает и собирает заново, только чуть по-другому, и глядит, что получится. Разница только в количестве доступных шариков. Если с чем-то и можно скоротать любую вечность, так только с этим. И честное слово: ему есть чем заняться помимо нашего дурного поведения.
— Он понял! Я с вас смеюсь!
— Нет. — Саня покачал головой. — Когда бывает ТАК, сомнений не возникает. Как у тех пророков, о которых вы читали в этой своей Торе. Так что для кого — как, а для меня загробной жизни нет, и Господу — в высшей степени безразличны наши грехи.
Из интервью 1958 года
Р. То есть вы утверждаете, что сам профессор тоже не достиг этого «пересечения всех пересечений»?
А.Б. Думаю, — да. К этому у меня есть основания. Будучи гениальнейшим из смертных, Кантор все-таки не был физиком. А если бы и был, то, думаю, все равно не знал бы результатов, полученных через много десятилетий после его смерти. Он ПРИБЛИЖАЛСЯ — это факт. Он ПРИБЛИЗИЛСЯ на недоступное для других и недопустимое даже для него расстояние от этого… состояния, это бесспорно. Но он его не достиг. Не знаю, можно ли его достигнуть в принципе, не уверен, не буду пробовать и постараюсь удержать других. Но я совершенно уверен, что оттуда нельзя ВЕРНУТЬСЯ. Тут просматривается подозрительно точная аналогия с «Черной Дырой»: с точки зрения «падающего» в нее падение длится вечно, а, опустившись ниже «горизонта событий», навсегда исчезаешь для внешнего мира. Для внешнего наблюдателя все выглядит по-другому: упавшего практически молниеносно раздирает приливными силами на атомы, на элементарные частицы, еще мельче, следует не очень сильный всплеск очень, очень жесткого излучения, именуемого «космическими лучами» — и все. То, что он назвал «пересечением всех пересечений», является, по сути, состоянием, при котором можно достигнуть всего, достижимого в принципе. Мы не знаем и НИКОГДА не узнаем, становится ли достижимым то, что считается противоречащим законам физики. Тут тоже интересный логический парадокс: существует мнение, согласно которому в терминах «антропного принципа» можно изложить любое положение физики. Так вот, в этой системе «физически невозможное» или «противоречащее законам физики» есть всего-навсего «то, чего нельзя наблюдать ни при каких условиях». К чему нельзя прикоснуться даже мыслью. Как это относится к сознанию, так же ушедшему за грань достижимого, мы не знаем. И, оставаясь собой, не узнаем этого никогда. Может быть, для ушедшего от наблюдения НЕОБРАТИМО, доступно и ненаблюдаемое по определению.