— Ну-у мастак! Златоуст хренов. Ему бы романы писать про шпионов. Это кто же у нас такой умный?
— Ты его не знаешь. Полковник Тугарин. Его Славин для этого и держит. Вроде референта у него.
— У Коли? Почему — не знаю? Старый такой, седой?
— Помоложе нас с тобой лет как бы ни на десять. А седой не так давно. Славин его вытащил тогда. Сказал — нужен, — и все. Отдали без писку.
— Ну да, ну да… Ему и впрямь всякие нужны. Это ж надо — такую чушь написать… Ну какой там, к кобелям, — заговор? Ну, — поддерживают люди друг друга, согласовывают действия, чтобы, значит, случайно один другого не подставить, — так там иначе не уцелеешь. Просто живут они так, и никакой заговор тут ни причем…
— А КАКАЯ РАЗНИЦА? В том, что гадят не для того, чтобы нагадить, а для того, чтобы сберечь шкуру? Он же об этом и пишет. Собрались люди и договорились между собой докладывать товарищу Сталину одно и то же, друг другу не противореча. Не так, чтоб правду, а так, чтоб у всех одинаково. Так что если врать приходится, — тоже говорят одно и то же. Врут когда? Когда что-нибудь плохо. А они говорят, что все хорошо, и делают все, чтобы проверить было невозможно. Или тебе само слово «заговор» не нравится? «Сговор» — лучше? Потому что: «Договор о систематической дезинформации органов Советской власти, Партии и Правительства» — это, согласись, звучит как-то… неуместно, что ли? Ты сам, только что, сказал то же самое, что написано в цидуле этого Тугарина, только другими словами.
— Но ты-то, для себя, понимаешь, что чушь?
— С одной стороны, — вроде как, — да. А с другой, так и это, — он потряс запиской полковника Тугарина, — тоже никак не опровергнешь.
— Да, тут он молодец. Первооткрыватель. Создал новый вид брехни: ВООБЩЕ неотличимой от правды. Были бы в НКВД такие, да побольше, так ничего и выбивать не нужно. Подписывали бы по доброй воле, просто потому что не поспоришь…
— Знаешь, что? Я бы, может, с тобой согласился бы. И повеселился с тобой вместе. Вот только та фотография — правда. И документ американский — тоже налицо. И показания Вани Реброва, — царс-ство небес-сное, — никуда не денешь. И все вместе, — в пользу того, что полковник недалек от истины. Знаешь, как это бывает: человек считает, что выдумал, а оно оказывается правдой.
Они замолчали, и чем дальше, тем более тягостным становилось молчание.
— Все это хорошо и даже замечательно. Но ведь со всем этим придется что-то делать. Что-то предпринимать. Оставлять без внимания эту историю нельзя. Вне зависимости от того, сколько правды в обеих записках. Ничего не предпринимать, — это поставить себя в зависимость от того, что там решит Лаврентий Павлович. А ничего благоприятного для себя мы ждать не можем. Если бы он ничего такого не планировал, то вообще поостерегся бы трогать это дерьмо.
— Да. Это он в любом случае зря. Никому это не нужно, ему в том числе. Потерял чутье.
— Нам от этого не легче. Ты представляешь себе, если об этом станет известно остальным? Нет, ты только представь себе! Дураков на уровне командармов и выше осталось мало, они все понимают, и без того ждут после войны чего-нибудь подобного, — и тут такое!!!
— Я не пойду в допросную. — Горбатов, молча смотревший на командующего фронтом, вдруг понял, что Рокоссовский пьян. Он никогда не видел своего умного, твердого, сдержанного командира всерьез пьяным. А теперь он был пьян, и довольно сильно. Не то, чтобы вдребезги, но зато тяжело и скверно. Так бывает, когда человек выпьет по скверному поводу, от горя или нестерпимого беспокойства, а выпивка не пошла впрок. — Я что угодно, но в допросную я больше не пойду. Я лучше сам… Нет, так не годится, решат, что виноват, и застрелился от трусости. Нет, я дождусь, когда за мной придут, перестреляю, сколько смогу, а потом себя… Нет, надо обратиться к солдатам, сказать, что К-константин Рокоссовский — не предатель, и только потом… Нет, так тоже нельзя… Ох-х, я не знаю… Я ничего уже не знаю, я запутался и не знаю, — что мне делать-то теперь? Но в допросную я больше не пойду! Х-хоть они ш-што!