«… А ещо объект когда приходил сердитый говорил что Товарищ Сталин дурак а также что у Товарища Сталина характер дурацкий. Ещо он говорил что Товарищ Сталин упрямый как боран. Также объект говорил что Товарищ Сталин ничего не понимает в военном деле и только мешает генералам командавать и стреляет людей без всякого толку так что толковых людей не сыщиш и их негде не хватает. А ещо он ругался непонашему ничего непонятно…»
«Пиписька». Мелькнула невеселая мысль, что этот термин из одного более раннего донесения пожалуй, был бы идеальным оперативным псевдонимом для данного источника. Хотя на самом деле это, понятно, агент «Ясень». Агента даже выучили словам «объект» и «также». Впрочем, к глупым, похоже, не относится и высказывания объекта оценивает довольно правильно. В прошлый раз донесений именно этого источника не было: давненько он не смотрел материалов оперативной разработки гражданина Берия Лаврентия Павловича. Доносы все те же, — а кто у нас, придя домой после трудного рабочего дня, не ругает начальство? Не считает его глупым или, на худой конец, выжившим из ума? И недовольство все тем же. Рабочие моменты, и ничего более. Даже, пожалуй, можно поверить в то, что Лаврентий Павлович не диктовал приставленным к нему агентам доносов на себя. И этих своих «сыроежек», похоже, не обижает. Не мешает собирать на себя плевый компромат, потому что лучше кого бы то ни было знает, что полное отсутствие компромата, равно как и слишком беспорочный образ жизни с определенного момента становятся довольно-таки подозрительными. Все это не отвечает на главный вопрос: почему он без спроса пошел на несанкционированный контакт с американцами? А если бы доложил? И что бы он стал делать, если бы товарищ Сталин — не позволил ему? А товарищ Сталин, скорее всего, не позволил бы? Ведь он же не знал ТОЧНО, что именно хотят передать ему американцы. Что такого, — ему нужно было знать позарез? Чего — он не мог себе позволить пропустить? Зная, что именно содержит сообщение, не тронул бы, это точно. Зато теперь, если военные теперь узнают об этой истории, может случиться большая беда.
Он ни на секунду не верил в то, что у его рабоче-крестьянских генералов тупые, солдафонские мозги. Среди них были, понятно, всякие, и оттого пригодные к разным делам, но, в том числе, хватало блестящих аналитиков, знающих жизнь и людей, способных с первого взгляда оценить, на что годен тот или иной человек. Но даже и те, что попроще, помнят про тридцать седьмой год и думают, не могут не думать о своей судьбе по окончании войны. Они настороже и полны самых темных подозрений. Они твердо знают, что не виноваты ни в чем серьезном, при этом совершенно уверены в своей правоте, — и это, пожалуй, самое страшное. И если, при таких обстоятельствах, еще и бесследное исчезновение самолета с курьером Берия не случайность. Не хотелось даже думать что может случиться. Неплохо было только одно: похоже, на этот раз они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО верят, что затеял все это — не он. Проверили, и знают, что все это личная инициатива Берия.
Изощренная в интригах всех существующих на свете уровней мысль старого политика не пожелала успокаиваться и с неизбежностью воды, текущей вниз, перешла к следующей стадии. А если не только военные знают, но и Лаврентий Павлович знает, что они знают? Или хотя бы подозревает? Тогда большая беда может произойти очень скоро, прямо со дня на день. Подумав и еще немножко о том, чего мог бояться, чего мог искать Берия в столь неподходящий момент, Вождь пришел к выводу сколь парадоксальному, столь же и естественному. А еще столь же ошибочному.
… Ах дурак, дурак! Главное, — нашел дурак, время. Истинно говорят, что на каждого мудреца довольно простоты. Ведь он-то, он — ничего такого против Лаврентия и не собирался затевать! Даже и не думал!
… Да? А если бы подумал? Прочитав, к примеру, что-нибудь вроде той записки, в которой каждое слово напоминает этакий липкий яд? Какие у товарища Берия были основания думать, что с ним поступят иначе, чем со всеми его предшественниками? А — никаких. С какой стати ему считать себя особенным? А — ни с какой. Нет, он действительно отличается, можно сказать, — небо и земля, — вот только надеяться на это у него не было никаких оснований.