— Добрый день, Лаврентий Павлович. Времени на сборы дать не могу. Так поедем, чего уж там…
Он снова замолчал, вглядываясь в лицо узника, как будто впервые его увидел
— Однако, — косяк, бойцы. — Проговорил он глуховатым, спокойным голосом. — Как это вы удосужились оставить ему окуляры? Он же мог разбить их и зарезать вас по дороге стеклом. Или, — он вдруг шагнул вперед и мягким движением сдернул пенсне с носа арестованного, — чего доброго, зарезаться сам. А жизнь его еще нужна Родине. В лице наших славных следственных органов. Что ж вы?
Лицо его вдруг исказилось, и он хватил несчастные стеклышки об пол, — неуловимым глазом, молниеносным кистевым взмахом кадрового рубаки, — с такой силой, что они разлетелись мало что не в пыль.
При небольшом росте Лаврентий Павлович обладал более, чем солидной физической силой, а в ярости был способен на колоссальное усилие. Он вырвался из умелых лап охранников и кинулся на генерала, как рассвирепевший носорог.
Вот только генерал-полковник ожидал чего-то подобного, и отчасти специально провоцировал арестованного на нападение. А еще — он не даром, не просто так держал левую руку за спиной. Чудовищный удар в нос чем-то твердым вышиб из глаз арестованного мгновенную слезу и бросил его на пол, а генерал поставил на место Каслинского литья чугунную статуэтку Дон-Кихота. Сантиметров двадцать пять в длину, при книге, мече, тазике для бритья на благородной голове, все как положено.
— В машину, быстро! И — обратно мешок на морду. Нечего ему разглядывать…
— Довез-таки, — маршал Рокоссовский с доброй улыбкой, не отрываясь, смотрел в распухшее до неузнаваемости лицо Лаврентия Павловича, — железный ты мужик, Александр Васильевич. Сказал — сделал. Я бы, наверное, не выдержал.
— Нельзя подводить товарищей. Знаешь, сколько людей прямо-таки жаждут с ним поздороваться? Вот вы не поверите, товарищ маршал, но он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО пытался оказать сопротивление и напал на члена группы. Конкретно — на меня. А так я бы его и пальцем не тронул. Зачем? Специалисты все равно лучше умеют. Вот вам свиней колоть доводилось?
— Ну? Сам нет, а у соседей видел.
— Так вот там с тушки ничего не пропадает. Окромя визгу. Но мы же — коммунисты! Мы так исхитримся, чтоб даже визг в дело пошел, и было бы его как можно больше.
Во время ареста, да и после, в дороге, такая злоба, такое поведение, приличествующее, разве что, вовсе потерявшему себя карателю, были настолько не характерными для Горбатова, мужика предельно порядочного, справедливого и всегда ведущего себя со сдержанным достоинством, что все только диву давались.
Они не понимали и не могли понять. Встретив своего командира, он, тем самым, встретил и первого человека который — понимал. Ни в какой мало-мальски нормальной жизни, даже на войне, просто нет места такой ненависти, которой Александр Васильевич ненавидел наркома НКВД. Ослепляющей и сводящей с ума. Ни на йоту не ослабевшей за пять лет, и поэтому могущей убить, если не дать ей выхода. После ареста Горбатова семья его хлебнула горя больше, чем человеку допустимо и позволительно вынести, и, не будь семьи, он, наверное, убил бы Берия даже без пришедшейся кстати истории с мятежом и арестом. Теперь ненависть эта ощущалась с такой силой, била в окружающих так, как будто была чем-то материальным. Она сама по себе вызывала такой ужас, что сопровождавшие его, люди безусловно храбрые и не отличавшиеся особой чувствительностью, почли за благо помалкивать и не попадаться лишний раз на глаза, а Берия, вовсе не бывшего ни слабаком, ни трусом, практически сломало одно только его близкое присутствие на протяжении этих нескольких часов. В Москву доставили не всесильного наркома, а человека, полностью готового к употреблению. В этот момент он подписал и подтвердил бы все, что угодно. Парадоксальным образом только то, что его немедленно бросили в одиночку, позволило ему хотя бы отчасти прийти в себя.
Горбатов не распространялся на все эти темы. Только раз прорвалось, когда он курил, глубоко затягиваясь «казбеком».
— Если б вы только знали, как тянет покончить с собой, когда эти… вызывают на очередной допрос. О смерти мечтаешь, как в молодости о свиданьи. Да нет, куда там, сильнее. И не знаешь, что хуже, когда перерыв часа четыре, или когда дадут отдохнуть недельки две, — а потом по новой…
А пока, сквозь невидимые со стороны щелочки заплывших глаз, бывший нарком не смотрел — подсматривал за Рокоссовским, потому что тот не подозревал, что это — способно что-то видеть, — да уже и не обращал на него никакого внимания.