— За мной, — истошно завопил он, буквально перелетая глинобитную стену и чувствуя в ногах легкость и неутомимость, как у зайца, — в укрытие!
И кто-то, десятка полтора человек, быстро соображавшие или бездумно последовавшие за ним, стремглав бросились прочь, стараясь оказаться как можно дальше от беспощадно освещенных казарм. Позади, за спинами беглецов наконец-то взвыла хриплым голосом сирена, и тут же поперхнулась. Там, позади, накладываясь на белое сияние ночной иллюминации, полыхнуло раз и два, раскаленный вихрь без натуги догнал Гоичи и так толкнул его в спину, что он не удержался на ногах, грохнулся ничком, ободрав руки и расквасив нос о каменистую, горную дорогу, чуть присыпанную острыми камешками. С тем, чтобы тут же вскакивать на ноги, явно не было ни малейшей спешки, и он развернулся как есть, лежа на животе. Казарм — не было, слепя глаза, через жалкие, чудом уцелевшие остатки стены городка перехлестывало буйное, дымное пламя, но бомбы продолжали свистеть и там, в огненном аду, взрывы еще продолжались. Он резко, со свистом, выдохнул, пытаясь обрести хоть какое-то присутствие духа, но это привело только к одному: он понял, что раскаты за спиной — тоже никакое не эхо. Укрепрайон. Тот самый, который его часть должна была занять по боевой тревоге. По той самой, которой только что не дали даже допеть до конца свою прощальную песню.
Свет еще не померк и там, на Верблюжьей горе продолжали грохотать взрывы. Специальные корректируемые бомбы весом по тонне и полторы, заключенные в кованый корпус, без особого напряжения проламывали фортификационный бетон дотов и блиндажей, взрываясь внутри. Свет начал меркнуть, но взрывы, десятки взрывов продолжались там, на перевале, стирая любовно продуманный, обжитой, с немалыми усилиями возведенный укрепрайон. Сотни китайских рабочих строили его долгие месяцы, так, что поблизости образовалось немаленькое кладбище, а вот под ударом, для отражения которого его, собственно, и создавали, он продержался какие-то минуты, не больше десяти. А вообще за эти примерно четверть часа, прошедшие с момента пробуждения, сказали ему о характере предстоящей войны куда больше, чем курс любой академии. Героизма и умения от него и ему подобных потребуется примерно столько, сколько от клопов, умышленно подвергаемых действию избыточной концентрации гексахлорана.
В небе снова загудели моторы, на место погасших осветительных бомб вспыхнули новые, но уже в значительно меньшем количестве: в вышине один за одним расцветали купола парашютов, всего сотни полторы — две. Впрочем, на купола-то эти сравнительно небольшие прямоугольные устройства немаркого цвету походили не слишком. И теперь — что? Героически стрелять в отборных десантников из трех сохранившихся винтовок и одного армейского пистолета? Это было бы прямо-таки нестерпимо в своей глупости.
— Товарищ Васильев?
— Слушаю вас, Иван Данилович.
Черняховский на мгновение замешкался: по установленным свыше правилам конспирации он тоже был «Черновым» причем генерал-лейтенантом.
— Докладываю: Волынский укрепрайон взят, данных о потерях на настоящий момент не имею, основные силы пятой армии заняли японские позиции и в данный момент вышли на Дуннинское шоссе, стремительно продвигаясь вглубь вражеской территории. Железнодорожные тоннели на сопредельной территории захвачены умелыми действиями 5-й штурмовой и 20-й штурмовой инженерно-саперной бригад неповрежденными. Захвачено значительное количество японского подвижного состава… Так что можно грузить войска хоть сейчас.
— Молодцы! Спасибо, Иван Данилович, большое дело сделали. А вот насчет погрузки… А попробуйте! Только, сами понимаете, поосторожнее все-таки, без лихости…
— Есть без лишней лихости.