— Есть без лишней лихости.
То, что его пришли арестовывать именно в ночь с девятнадцатого на двадцатое, в половине третьего, было чистой воды случайностью. Даже нельзя сказать, чтобы уж особенно счастливой. Скорее — никакой, нейтральной. С одной стороны, — неразбериха, возникшая через двадцать минут после ночного визита, облегчила сам побег. С другой — пришлось импровизировать. И, кроме того, неплохо зная присущую русским манеру ударов по аэродромам, он всерьез опасался, что они не оставят ему ни единого неповрежденного самолета.
Кривоногий, приземистый унтер Мацуока и двое рядовых, пришедшие его арестовывать, вели себя недопустимо бесцеремонно. Не исключено, что такова была установка тех, кто отдал приказ об аресте. У Мацуоки бесцеремонность эта прямо переходила в грубость. Он явно наслаждался своей абсолютной властью над арестантом, а то, что Такэда был чужаком и вообще личностью мутной и непонятной, усугубляло его недоброжелательность. Не позволили надеть китель, вынудив идти прямо в нательной рубахе, не позволили надеть сапоги, заставив выйти на улицу в сандалиях-гэта. Отобрали ремень, оружие, портупею, головной убор, — и вывели в ночь. Мацуока разговаривал с ним нарочито-грубым, хриплым голосом, подражая самураям, отправляющим службу, грубо шутил и сам же хрипло смеялся своим хамским шуткам. Они отошли от офицерской казармы шагов на сто, когда, наконец, грохнуло, и ночь осветила рыже-багровая вспышка на пол-неба. Зарево разгоралось, как он и ожидал, со стороны аэродрома, там непрерывно грохотало, но привычное ухо подсказало ему: тяжелых фугасок и бетонобойных бомб бомбардировщики не употребляют. ОДАБ-ы и потом напалм. Тоже знакомая картина, и становится примерно ясно, что будет дальше. Мысли эти в голове Такэды присутствовали не отдельно, а, наоборот, параллельно с делом. Когда грохнуло, конвоиры, как по команде, обратились в сторону взрыва, и чуть ли ни открыли рты. Кто-то из рядовых, кажется, действительно открыл. Арестант тут же припал на левую ногу, будто она у него вдруг подвернулась, развернулся на правой и буквально в долю мгновения оказался в метре от Мацуоки. Все-таки тот был недопустимо груб, и поэтому первый удар босой стопы арестанта раздробил ему ногу в колене. Второй последовал практически одновременно: двумя пальцами в глаза. Как чуть притупленными корабельными гвоздями, — так, чтобы брызнули слизь из лопнувших глазных яблок.
Один из рядовых машинально начал вздергивать винтовку, — молодец, неплохая реакция, но делал это медленно-медленно, как улитка, прости Господи (иные мысли, в силу привычки, лучше думались по-русски, так бывает у многих двуязычных людей), а не как воин императорской армии. Он не был так груб и поэтому, получив простой удар костяшками пальцев в основание носа, умер мгновенно, не успев упасть на землю.
Зато третий продолжал стоять с открытым ртом, пялясь в сторону зарева, и только начал поворачивать голову к Такэде. Его открытая шея прямо-таки напрашивалась на крушащий позвонки удар ребром ладони, примитивнейший из всех существующих.
Так что дело не в налете. Просто дилетанты, посланные еще большими дилетантами, вообще не имеют шансов на выживание в ночных делах подобного рода. Потому что он-то никаким дилетантом не был, а совсем наоборот. Агента Такэду в разведшколе учили всякого рода практичным вещам, существенно повышающим шансы на спасение при попытке ареста или захвата. Но, кроме того, он был еще и Даити Уитинтином, представителем старого, многочисленного, разветвленного клана, из числа коренных родов Окинавы, что жили тут буквально с незапамятных времен. Это не фигура речи: вполне возможно, что досточтимые предки какого-нибудь рода жили здесь и тысячу, и две тысячи лет назад, когда оружие делали из меди и не совсем еще забыли камень. Во многих, многих семьях бережно хранили и передавали из поколения в поколение немудреные, но зато хорошо подобранные комплексы доведенных до совершенства приемов рукопашного боя.
Учить (понятное дело, основными учителями были старшие братья, беззастенчиво пользовавшиеся своим умением) начинали, соответственно, года в полтора-два, позже, при необходимости, подключались старшие. Таким образом наука впитывалась в плоть и кровь, как, например, умение ходить или знание родного языка, не забываясь и не теряя смертоносной эффективности. Кабаяси — тот непременно учел бы все эти обстоятельства и обставил процедуру ареста совсем, совсем по-другому. Это могло обозначать только одно: полковник по просьбе генерала сдал его Хата, но решил не оказывать генералу профессионального содействия в том, что касалось ареста и следствия. Хорошая шутка. Такэда оценил и ее, и все своеобразие присущего полковнику юмора. Надо будет, при случае, придумать что-нибудь столь же веселое…