Поэтому сейчас на нем вонючие, вшивые тряпки, которые он с отвращением содрал с безвременно усопшего китайца из числа аэродромной обслуги, имевшего несчастье этой ночью оказаться у него на пути, и с еще большим омерзением напялить их на себя. Зато, проделав это, он моментально принял Облик, как лицедей театра Кобуки напяливает маску какого-нибудь Горного Демона. Чуть-чуть, — никакого излишества, тонкость! — сажи на физиономию, толика мазута на волосы, обязательно взлохматить, чтоб выглядели сальными патлами, — и его не узнала бы даже родная мать. Даже Кабаяси… не с первого взгляда. Поза и улыбка, на этом этапе УЖЕ дающие практически полную гарантию от случайной пули. А еще без слов говорящие о том, что соискатель хочет и, главное, может быть полезен. Нужно только чуть-чуть подождать.
— Э-э-э, моя китайса, не япон, тьфу япон, — он устрашающе сморщившись, плюнул в сторону, — моя из Харбин. Переводчика, — о! — самый лучший!
— И по-японски лопочешь?
— Японски мала-мала шибко хорошо, корейский мала-мала. Моя тут все знай. Кто офицера знай, кампетей… Всех знай!
— А ну пошли!
Главное, в чем он убедился, находясь в своем новом статусе, что два так и не пошедших в широкую серию «рейдена», что использовались здесь в качестве не то разведчиков, не то посыльных самолетов, не пострадали и находятся во вполне надежном месте. Остальное, при его квалификации, было, в общем делом техники. Расстраивал тот факт, что генерал Хата все-таки смотался накануне, причем как бы ни прямо в Токио. Как чувствовал, проклятый.
… А ведь это значит, что, в случае предельного везения, он закончит свою жизнь китайцем. Скажем, — из числа пилотов, угодивших в японский плен в 38-м.
— Товарищ Васильев, докладывает Второй.
— Слушаю, Второй.
— Фугдинский оборонительный обвод прорван. Город Фугдин практически полностью захвачен, основная часть гарнизона сложила оружие, продолжающие сопротивление японские части блокированы на южной окраине. Части 15-й армии при поддержке Амурской флотилии развернули стремительное наступление вглубь Маньчжурской территории.
— Да-а… Прямо скажу, Второй — не ожидал. Думал, провозитесь дня три-четыре. Там же у вас переправляться негде, топь! Как выкрутились-то, расскажи, не томи душеньку…
— А чего выдумывать? Немцы. Это, доложу вам, что-то, товарищ Васильев. За неделю превратили двадцать квадратных километров топей — в плацдарм. По ночам. Так, что со стороны и не заметишь. Я с этим их главным пообщался, — да и замкнул все инженерные службы на нем. Сейчас сижу и в толк не могу взять: и как это мы их одолели?
— Ну, это просто. Командовал у них все-таки не Альберт Шпеер, а Адольф Гитлер.
— Это — да. Только, думаю, если б командовал Шпеер, они, может, и вовсе не полезли бы… А так, понятное дело, с этой стороны наступления никто не ждал. Думали, что мы на тридцать верст ниже будем переправляться.
— Пон-нятно… Кстати, — немец тут, у меня. Жалуются на него, а расстрелять я не дал.
— Я думаю, это правильное решение, товарищ Васильев. Тут нужно все хорошенько выяснить. Чтоб расстрелять не кого попало, а того, кого нужно.
— А эти? Которые не сдались? Что предполагаете делать?
— Ультиматум — послали, если совсем дураки, пошлем авиаторов и подкатим РС. Если враг не сдастся, уничтожить этот их военный городок будет недолго.
— Правильное решение. Щадить особо ни к чему, а и зверствовать лишнего тоже не след. Тут политика, не фашисты все-таки… Ну, счастливо там, товарищ Второй.
— До свидания, товарищ Васильев.
— Сергеев… зови немца.
Шпеер был безукоризненно выбрит, одет в аккуратно подогнанную черную лагерную форму, разумеется — без всяких знаков различия, и обут в кирзовые сапоги. Чистые, целые, но отнюдь не начищенные до зеркального блеска. В руках, неизменно, — чуть скомканная шапка с козырьком. Такой облик Альберт Шпеер избрал для себя, тщательно продумал, и неукоснительно ему придерживался. Неизвестно, знал ли он известную идиому о смирении, которое паче гордости, но действовал в полном соответствии с ее духом. С победителями — только стоя, чуть опустив голову, и — матерчатая фуражечка в руке. Может быть когда-нибудь, — пока он предпочитал даже не думать о том, что это время вообще наступит, — он сочтет нужным изменить стиль на что-нибудь другое, — но пока только так.