Зеленый лейтенант, второй пилот гигантской машины, с жадным интересом расспрашивает чумазого танкиста:
— Слушай, а у них правда есть такие — смертники? Им, вроде, все можно, деньги, бабы, пей-гуляй не хочу, а зато потом они обязаны пожертвовать собой, но убить, к примеру, генерала?
— А? — Танкист, после сегодняшнего марша, туговат на ухо, а расслышав, пожимает плечами. — Стращать — стращали, а так… Сам — не видел, а ребята из второго батальона баяли, — были какие-то. Выскакивали из кустов на танки с какими-то швабрами*. Ни один ближе пятидесяти метров не подошел. Стрелки на броне из автоматов порезали.
— Ты вон разведчиков спроси, — вмешался тощий рыжий шофер с перевязанной щекой, — они этого добра богато видели. Михнев! Чего молчишь?
— Да ну их. Ебанутые. Затешется такой среди пленных, а потом кидается на офицера, как бешеный. Ну, с генералами у нас, ясно, негусто, даже с полковниками как-то не очень, так он на старлея какого-нибудь. Представляешь себе? У нас, в разведке, офицеры, — сам понимаешь, ему таких трех на каждую руку… А главное — видно их. Вот, вроде бы, одинаковые, как заклепки, — а видно. Быстро научились видеть.
— А чего просто из кустов не стреляют?
— Ну-у, брат… Ты здешние кусты видел? Тут тебе не Россия. И даже не Тюрингия. А еще — знаешь, что? Паршивая у них стрелковая подготовка. Стрелять, почитай, не умеют. А снайперов, чтоб настоящие были, — так и не встречали пока. Может, встретим еще. Но как-то не похоже.
— И это, — те самые самураи, которыми нас пугали?
— Не говори «гоп», — лениво проговорил Михнев, — но, вообще-то, — да. Настоящий военный столько косяков не стешет. То, что они без боя пропустили нас через горы, ни на какую хитрость не спишешь. Да и хитрят они как-то…
* Шестовая кумулятивная мина. Один из вариантов, использовавшихся японскими войсками. Имело место также общеизвестное, — с миной под гусеницы танка. «Мины-липучки» использовались куда реже. Это больше на Западном фронте, взаимно. Чаще — в городских боях.
Как обычно, группа ушла с привала за полчасика до выдвижения основных сил. Михнев и Элтыгин, рысцой — спереди, заглядывая в каждую тарбаганью нору, за каждый куст. Орозкулов и Бовдюг — метрах в трехстах позади, на Зорьке и Кунстштюке (в просторечии «Костян» или вовсе «Костя») — шагом. Конный в степи видит заметно дальше пешего.
— Глянь, — япошки дохлые. Чего эт они?
Они подобрались чуть поближе. Пятеро. В свободных позах, но, как один, лицом вниз. Вперемешку с винтовками.
— Да-а, загадка… Наших же тут, вроде бы, не было еще?
— Этта, — не пропали еще, запах совсем нет…
— Отравились, что ли?
С этими словами Михнев осторожно ковырнул ближайшего японца стволом автомата, и покойник, вскочив, будто его подбросило пружиной, кинулся ему в ноги. Вот только воевал Михнев уже год. Почти все время в разведке. А в поиске он автомат на предохранителе не держал. Не имел такой глупой привычки. Поэтому его палец нажал на спуск несколько раньше, чем покойничек таки-сшиб его с ног толчком под колени. И услышал, как в двух шагах заговорил автомат напарника. Узкоглазый Эльтыгин вообще не имел нервов. Просто не знал, что это такое, и оттого не имел нужды.
Когда сорвавшиеся в карьер конные подоспели к месту происшествия, вмешательства уже не требовалось. Михнев, злобно матерящийся от досады на себя, — что так лопухнулся, — молчащий, весело скалящий зубы Эльтыгин, оба в чужой кровище с головы до ног. И пятеро японцев, теперь уже мертвых по-настоящему.
— … а есть и которые ничего. Попросту сдаются и не озоруют потом. Сидят себе на корточках. Таких много больше.
Летчик стоял и завидовал. У людей риск, приключения, подвиги. А они — что? Ну, — доставили девяносто тонн солярки, тридцать тонн бензина и восемьдесят — хорошей воды. Рутина. Уныло бубнить после войны: «Мы честно исполняли свой до-олг…».