Есть люди, которым постоянно кажется, что самое главное, самое интересное, самое трудное делает кто-то другой и в другом месте. Как правило, это далеко не худшие люди. А тут еще девятнадцать лет. То, что громада танкового корпуса именно в результате твоей работы на глазах обрела прежнюю силу и стремительность, как отогревшаяся на солнце змея, и теперь пролетит за день еще, как минимум, полтораста километров, в таком возрасте на воображение не действует.
— Где русские? Как далеко продвинулись?
— Не знаю. Больших боев не было, только с некоторыми частями вдруг пропадает связь и больше на восстанавливается. Кажется даже, что они погибают внезапно, вообще не успев вступить в бой. Основные силы мы сохранили. Вот только им не удается вступить в боевое соприкосновение с противником. Либо его не оказывается там, где мы рассчитывали. Либо войска, посланные, чтобы прикрыть то или иное направление, до места не доходят, поскольку несут катастрофические потери под непрерывными ударами с воздуха.
— А наша авиаразведка?
— Ни одному самолету не удалось приблизиться к переднему краю русских ближе двадцати километров. А обычно их сбивают еще раньше. Еще чаще они пропадают без следа. Да их у нас и вообще не остается. Самолетов-то. Все аэродромы Маньчжурии оказались в радиусе действия бомбардировщиков врага, и, авиация наша, таким образом, фактически, уничтожена.
— Я… отказываюсь это понимать! А истребители?
— Результаты немногочисленных воздушных боев носят катастрофический и, главное, совершенно позорный характер. По-моему, русские вообще не имеют боевых потерь.
Боевых потерь, — действительно! — не имели те самые поршневые «Як»-и последних серий, устаревшие и снимаемые с производства.
— А каковы их цели?
— Вот это как раз понятно. Не позже, чем через месяц, выйти на побережье, к северокорейским портам, обустроить авиабазы и начать массовые авианалеты на Метрополию.
— Знаете. С такими настроениями лучше совершить сеппуку.
— Вы не поверите. Смятение мое настолько велико, а вера — так мала, что у меня не хватает воли даже на это. Видите ли, в последнее время этот традиционный выход перестает казаться мне достойным. Чем дальше, тем больше. А сама традиция представляется все более архаической и нелепой. Дешевым выспренним шоу, одна мысль об участии в котором вызывает у меня тошноту. Наверное, именно это и называется «потерять себя». Некоторые утверждают, что это — больше, чем смерть. К сожалению, теперь я понимаю эти слова.
— Мы защитим Метрополию.
— Думаю, — да. Там наши действия будут носить осмысленный характер. Существует также вариант, что, защитив Метрополию, мы ее уничтожим.
Стало общим местом, что события лета 1943 года стали зеркальным отражением лета 1941-го. Это весьма спорный тезис. Потому что на лето 41-го куда больше походило не лето, а осень сорок третьего года. Не по месту, не по времени, не по потерям даже, а как-то по духу. Командование атакованной стороны не знало, где находится противник. Не имело ни малейшего представления о его дальнейших шагах. Достаточно было двинуть куда-то любую группу войск, и можно было с уверенностью предсказать, что связь с ней будет потеряна. Любой маневр войсками, — и они исчезали из виду командования без следа, образуя еще одну оперативную «дыру».
Нет, никакой мистики: несколько растрепанные авиацией, несколько дезорганизованные войска на марше и искали, и находили. Вот только к этому времени оказывалось, что первоначальный приказ потерял всякий смысл, и надо поворачивать (это, к примеру, — дивизию!) совсем в другую сторону. После этого все начиналось сначала.
Таким образом инициатива командования Квантунской Армии с самого начала оказалась полностью парализованной. Реальными боями в первом периоде осенней кампании с японской стороны командовали командиры взводов, рот, и батальонов. Очень редко — начальство полкового уровня.
Имелись, разумеется, и коренные отличия. В ходе кровавых, неудачных, зачастую катастрофических боев командование Красной Армии постепенно получило хоть какие-то ориентиры для начала мало-мальски осмысленных действий.
Тут все было по-другому. Удачно избежав крупномасштабных боев в самом начале, Советское командование быстро сделало свои выводы и несколько скорректировало не только планы, но и принципы ведения боевых действий. Оборону врага рушил сам по себе маневр атакующих войск и собственные его действия, вынужденные этим маневром. Войска блуждали в степи, теряли тылы, снабжение практически прекращалось: достаточно было только немного «помочь» авиацией, — и группировка окончательно останавливалась под открытым небом, превращаясь в толпу голодных, деморализованных людей. Во многих случаях было решено отказаться от операций на окружение с последующей ликвидацией окруженных группировок. Парадоксальным образом, отсутствие ожесточенных столкновений не улучшало положение атакованной стороны, поскольку еще усиливало ее дезориентацию. Против них оставляли не слишком значительные заслоны, за ними квалифицированно и со всем старанием наблюдали с воздуха, — и двигались дальше таким образом, чтобы марш по-прежнему происходил в «оперативной пустоте». По мере возможности, конечно.