Все только еще начиналось. Части 107-й дивизии, будучи экстренно подняты по тревоге, погрузились в эшелоны и отбыли к месту назначения. Согласно оперативному плану, дивизии надлежало занять укрепления Халунь-Аршанского укрепрайона, но совершенно неожиданно эшелоны остановились в непонятном месте посередине степи. Войска начали спешно выгружать из поездов, форсированным маршем отвели на несколько километров в сторону и приказали оборудовать позицию. Некоторое время выясняли, какое именно направление должно быть перекрыто, и в какую именно сторону надлежит ориентировать оборону. Дул порывистый ветер, и изрядно перепуганные, ничего не понимающие солдаты озирались, втягивая голову в плечи, но работали с рвением: мало-мальски осмысленная работа при смутных обстоятельствах является наилучшей, чуть ли ни единственной опорой духа. В самый разгар работы на востоке разгорелось зарево, окрасившее половину небосклона в розовый цвет, и раздались глухие удары.
Поезда, что так поспешно доставили их в эти укромные места, естественным образом образовали на путях «пробку», — достаточно организованную, но длиной километров пятнадцать-двадцать. К этому моменту она начала, было, рассасываться, — но это обстоятельство мало чего изменило, когда на место высадки налетели 21-й и 43-й полки ночных бомбардировщиков из состава 12-й Воздушной армии: скорость «Пе — 2» последних серий значительно превосходила скорость любого паровоза. Потом выяснилось, что по ушедшим раньше, в основном, и ударили.
Бомбардировка продлилась недолго, но настроения на спешно оборудуемых позициях не прибавила. Впрочем, работы только ускорились. Ночью пришла не слишком характерная в это время года гроза: ливень интенсивный, но недолгий, зато гром грохотал непрерывно, а молнии освещали степь тревожным, прерывистым светом. Как раз в свете молний, под рокот надвигающейся грозы солдаты из передовых траншей и заметили какое-то движение на западе и замерли, взяв оружие на изготовку. То есть поначалу-то они услыхали какой-то треск, насторожились, — и только потом разглядели лихих мотоциклистов из разведки 9-го Гвардейского механизированного корпуса. Находившийся на передовых позициях японский офицер сделал международный жест, призывающий к тишине, но, пожалуй, зря: ночная езда на мотоцикле дело азартное, а за оглушительным ревом моторов можно было расслышать, разве что, разрыв снаряда где-нибудь поблизости.
Как Дмитрий Ершов не влетел в кучи выброшенного грунта и недоотрытые траншеи, — остается загадкой. Заметив их, — в случайной вспышке молнии, шагах в шести-семи от себя! — он, как лихой казак, как какой-нибудь киношный ковбой, буквально поднял машину на дыбы, разворачиваясь «на колесе». Рядовой, ошеломленный таким хамством, не попал буквально в упор, а он — вильнул и стремглав помчался прочь, выписывая зигзаги, хотя и зря: снайперов тут не было, обстановка делала точную стрельбу попросту невозможной, а от случайной пули не помогают никакие финты. Он вернулся в расположение своей части без единой царапины и с важным донесением. Впрочем, так повезло не всем: гвардии сержант Сильнов привез в спине шальную пулю, и поначалу состояние его не казалось особенно угрожаемым, но к утру у него неожиданно пошла кровь изо рта, и он умер буквально через пять минут. А Геворкян попросту пропал, и никто не видел, какая беда с ним стряслась.
Стороны нащупали друг друга, и теперь готовились к бою. Ни там, ни там никто не имел даже отдаленного представления о силах противника. Поэтому, остановив на ходу два корпуса, — а это не такая простая задача, наступающие решили ждать утра, вызвав на себя двух «теноров», дабы хоть приблизительно оценили супостата. Ну и, по крайней мере, следовало переждать грозу. Она была как раз в полном разгаре.
— В данном конфликте наступление, — это перенос вперед оперативных линий авиации.
Новиков сказал это не знающим сомнений тоном человека, которому открылась суть ситуации, ее ключ, и все хитросплетения вдруг свелись к простой безошибочной формуле, ясной любому вменяемому человеку.