Чудовище не примчалось, не прилетело. Оно как будто бы взошло над горизонтом, как зловещее небесное тело, как черная луна. Из-за размеров восход его к зениту казался по особому плавным, неторопливым, но на самом деле ход его был устрашающе быстрым. До момента, когда с палубы поднимется первая машина, оставалось не больше минуты, но они все-таки не успели. Пыхнув серым дымом, пролетая по триста метров в секунду, бомба вошла авианосцу под мидель, прямо в ватерлинию. Партия «УПАБ — 1400», изготовленных специально для дальневосточной компании, а точнее — специально против кораблей, отличалась от первых моделей только тем, что начинкой ее являлся КТГА. «1400» в данном случае было цифрой условной. На самом деле бомба, из-за начинки, весила на триста килограммов больше и вовсе не являлась бронебойной. В этом не было нужды. Дыра в корпусе площадью больше пятидесяти квадратных метров, исковерканные переборки и пожар, моментально охвативший сразу несколько палуб корабля, всего этого оказалось больше, чем достаточно для того, чтобы отправить легкий авианосец на дно. А кроме того, люди, вовсе не знавшие причин, быстро приметили какой-то особо пакостный, злокачественный характер взрыва КТГА. При попадании в корабль, крупное здание или, к примеру, мост, взрыв вызывал множество мелких повреждений на очень большом удалении. Выходила из строя аппаратура, ломались механизмы, замыкало проводку и «вело» конструкцию, а у людей что-то очень уж часто наблюдалась крайне тяжелая контузия, даже со смертельным исходом.
Тем не менее Мусинский, получивший за Кенигсберг и, главное, Бункер, майора, не пожалел второй бомбы: под острым углом, в палубу, и только после этого обратился к сопровождавшему «тип „Дзуйхо“» крейсеру.
Для легкого крейсера даже и один такой заряд оказался избыточным: от чудовищного удара сдетонировали боеприпасы. Внутренний взрыв в погребах вырвал днище судна, сквозь вдруг вздыбившуюся палубу на десятки метров в высоту взметнулось рыжее пламя, и оно в считанные минуты скрылось под водой.
Мертвый авианосец пылал ярким пламенем по всей длине и ложился на бок, а командир удерживал Мусинского от удара по миноносцу. По всему, ночь предстояла веселая, а боеприпасов взять было неоткуда. По крайней мере, — до утра. Их набили, что называется, под завязку, загрузив по восемь бомб. Нагрузили бы и по десять, до номинальной грузоподъемности, да пришлось отдать часть ресурса под дополнительное горючее, чтобы могли кружиться тут, захватив если и не всю ночь, то большую, самую страшную ее часть и могли достать любую точку акватории. Три бомбы из шестнадцати. Почти двадцать процентов. Недопустимо много.
Юмашеву доложили об убийственном эффекте удара с воздуха, это был подарок на грани чуда, настолько, что не верилось, но вздоха облегчения сообщение не вызвало. Пол-вздоха, не больше, а, скорее, четверть. Ночь была неплохой гарантией от авианалета, но вовсе не гарантировала от других сюрпризов. В своем роде, — не легче
Перед ним вставала абсолютно необычная, непривычная задача для морского командира задача. Из числа вооруженных мужиков, собравшихся сейчас в городе и порту под его началом, почти не было своих, тихоокеанцев. Даже моряки по большей части были с Северного и Балтийского флотов, ребята хорошие, боевые, с опытом, но только понятия не имеющие, что ночной бой — визитная карточка, «коронка» Императорского флота Японии. Артиллерийский или, при сражении с кораблями, минно-артиллерийский, — не важно. Они маневрировали и стреляли ночью не намного хуже, чем днем, и гораздо, гораздо лучше ЛЮБОГО из своих возможных соперников. И теперь ему предстояло не просто приказать, но — донести это знание, объяснить так, чтобы прониклись. На месте японских командиров он поступил бы именно так: после страшной плюхи, полученной с воздуха, бросил бы через море все артиллерийские корабли, и все последующие посылал бы вдогонку, на всякий случай стараясь как можно больше успеть до утра. Японцы же не знают, что всей авиации пока — два громадных, неторопливых «тэшки».
Если бы он только знал, чьи мысли имеет честь читать! Кто на самом деле отдал, с некоторыми особенностями, те самые приказы, которые отдал бы он. В эти дни его визави оказался Одзава Дзисабуро, собственной персоной, считавшийся лучшим тактиком Императорского флота. Великий флотоводец подцепил амебную дизентерию, которую пришлось лечить в метрополии, как раз — выздоровел и совсем уже собрался вернуться назад, к берегам страшных Соломоновых островов, но тут грянул сокрушительный русский кризис, и его тормознули. «Для выполнения особых поручений по управлению флотом» — такова была официальная формулировка. В реальности его обязанностью было укрепление командования флотом в критической обстановке.