Но о самочувствии врага не думают, это понятно, это очень по-человечески, но совершенно неправильно.
— Я приказал частично рассредоточить самолеты по промежуточным полям, частично — увести их вглубь территории, к месту постоянного базирования.
— Господин премьер-министр, это сделает новый массированный удар по авиабазе в Пусане крайне затруднительным. Потеряв сутки, мы дадим врагу возможность превратить ее в неприступную крепость.
— Господин вице-адмирал, никакого «повторного массированного налета» не будет. Тем более, что ночь эта подтвердила мою правоту. Не найдя поблизости крупных целей, русские сожгли шесть небольших аэродромов. При этом потеряно сорок пять машин, а не пятьсот, как это могло случиться.
— Это значит, что все жертвы напрасны, и битва проиграна окончательно.
— Ваши аргументы были убедительны и правительство дало вам возможность совершить попытку добиться победы активными действиями. Вы не совершили ошибок, но попытка признана неудачной. Очевидно, имеющиеся силы просто не соответствуют задаче.
— Но…
— Я прошу не перебивать. Давайте посчитаем. Итого, за два дня сражения сто пятьдесят семь самолетов палубной авиации, вместе с авианосцами. Триста сорок один самолет базовой авиации флота. Четыреста семьдесят шесть переданных под ваше командование специальным рескриптом самолетов армейского подчинения. Из числа вернувшихся машин повреждено и нуждается в ремонте более половины. Еще один такой день, как сегодня, и мы лишимся авиации, как организованной силы. Но это ладно. Предназначение воина — умереть за Императора. Поговорим о вернувшихся. Вы, разумеется, знаете Еитиро Ига. Так вот, даже этот железный человек пошатнулся, услыхав, что завтра предстоит аналогичное дело, и спросил: «Как? Завтра я снова должен лететь в Пусан?». Уверяю вас, остальные в еще худшем состоянии.
— Они полетят. Каждый из них выполнит свой долг.
— Разумеется. Но я сильно опасаюсь, что в бою они будут искать не победы, а смерти. Просто чтобы этот кошмар, наконец, кончился. Я не могу допустить ничего подобного. А теперь следует вспомнить об уничтоженном флоте. Вы очень увлекающийся человек, господин вице-адмирал. Откровенно говоря, я склоняюсь к мысли, что это именно о вас пятьсот лет тому назад сказал поэт, что вы «Обрушили Небо Японии и зажгли ее море».
— Я, господин премьер-министр, не сделал ровно ничего. Ударить и разбиться, как яшма. Или дождаться удара, как старый буйвол на бойне. Этот день показал только, что результат в любом случае будет один. Что деяние равно не-деянию. Небо рушится и моря вспыхивают, когда поворачивается Колесо. Не в силах человека совершить подобное. Не в силах человека предотвратить его. Заверяю вас, что не ищу и не хочу искать оправданий, поскольку считаю свои действия правильными. Разумеется, до тех пор, — он поклонился, — пока Его Величество не сочтет правильным приказать нам, его подданным, сложить оружие.
«Когда дела у нас становятся особенно плохи, — думал Бритва, глядя на Горгулью, — мы особенно склонны спрятаться за Традицию, как черепаха прячется в панцире, столкнувшись с опасным или просто непривычным. А что есть традиция? Окаменелый слепок поведения, бывшего правильным в стародавние года. Помогает обрести спокойствие, но бесполезна там, где нужны новые пути.»
Обаяси, снятый эсминцем с потерявшего ход «Харуна» не улыбался. У него было серое лицо, обрезавшееся за один день так, будто контр-адмирал похудел килограммов на семь-восемь. Бросив взгляд на Одзаву, он не поспешил с приветствиями старшему по званию. И, пока не произошло какого-нибудь неприятного инцидента, тот поспешил предварить его.
— Господин Обаяси, — четкий поклон, — прошу вас не отказать мне в последней услуге.
Улыбка, появившаяся вслед за этими словами на сером лице, больше напоминала старый шрам. Трещину на коре древнего пробкового дуба.
— Сделать это для Вас, — проговорил спасенный, — подарит мне редкое удовольствие.
Когда очередной массированный налет не состоялся ни завтра, ни послезавтра, в Пусан подтянулись не только тылы, но и тылы тылов: военные строители. В том числе и Альберт Шпеер с отборными бригадами своей дорожной армии и техникой… Советское командование только диву давалось, глядя, с какой скоростью он пришел к полному взаимопониманию с корейцами. В какие-то совершенно нереальные сроки аэродром имел уже восемь бетонных полос безукоризненного качества, и добротнейшие сооружения из того же бетона. Часть из них располагалась глубоко под землей и могло пережить практически любую бомбежку. Главными обитателями базы стали реактивные «Ил»-ы и шестьдесят тяжелых бомбардировщиков для начала. Первой жертвой новых обитателей стали порты острова Кюсю. Сасебо, Нагасаки, Кумамото и, разумеется, прежде всего, — Фукуока. Еще по какой-то причине старательно мешали с землей какие-то местечки и городки, названий которых раньше никто из них и не слыхивал*: Вакамицу, Кокура, Модзи, Табата.