— Я дал указание, чтобы ты взял с собой ловкого репортера, который сумеет сделать надлежащие изображения места? Это выполнено?
— Да, Ваше Величество. Только я осмелюсь нижайше просить вас отказаться от знакомства с ними. От этого слишком легко утратить волю к жизни, а вы, — Коноэ согнулся в поклоне, — есть истинная душа Японии, и не можете подвергаться риску.
— Вы видели реальную картину и пережили. Мы переживем лицезрение ее бледных оттисков. И если испытанное при этом чувство будет недостаточно для того, чтобы принять правильное решение, Мы отправимся в Кобе за недостающим. Оставьте изображения. Мы позволяем вам удалиться.
Когда обычный спор на заседании Высшего совета чуть приутих, император приподнял бледное, амимичное лицо, и они, после почти трехлетнего перерыва услыхали голос своего Тэн-но.
— После случившегося в Кобе Мы больше не желаем слушать хвастливых слов о самопожертвовании и готовности умереть. Вы неспособны принять решение, задевающее вашу гордость, а значит вообще неспособны решать. Во многих головах утвердилось мнение, что роль Императора сводится к тому, чтобы служить драгоценным украшением истинной власти, но сейчас вы не можете принять решения, и это сделаю я. В последнем ультиматуме, полученном нами от союзников, Нам сообщают, что судьба Кобе постигнет еще три города Метрополии в ближайшие дни, если согласие на капитуляцию не будет получено. В дальнейшем у них есть возможность уничтожать по городу каждые десять дней, пока все города Страны Богов не превратятся в мертвый пепел. Что перед этим ваша гордость? Что перед этим — честь вашего Императора? После появления у врага такого оружия бесполезным становится все наше мужество, а значит мы, разумеется, не можем дальше продолжать войну.
Повелеваем передать представителям вражеских держав, что мы готовы на безоговорочную капитуляцию. Тот, кто неспособен пережить это унижение, пусть не живет. Я намерен жить, дабы ответить перед победителями и за себя, и за вас. Включая тех, кто предпочтет бежать, уйдя в Пустоту. И весь ужас обращения к Нашим подданным с этой черной вестью Мы также берем на себя.
— Гарри, — с мягкой укоризной проговорил Ф.Д. Рузвельт, — не надо торговаться с русскими по поводу места проведения церемонии. Пойдем им навстречу. Пусть получат хотя бы моральное удовлетворение, если уж ничего другого им, увы, не достанется. Ведь все и так все прекрасно понимают, — так что это никак не может унизить нашего достоинства…
«Вчера, 19 ноября 1943 года в Южно-Сахалинске, еще месяц тому назад носившем чуждое имя Тасирадзима, представителями союзного командования с одной стороны, и представляющим особу императора премьер-министром Японской Империи был подписан Акт о безоговорочной капитуляции вооруженных сил Японской империи. Со стороны Советского Союза Акт подписал маршал авиации А.Е. Голованов, со стороны Соединенных Штатов — адмирал Ч.Ч. Нимиц, со стороны Британской империи — адмирал Д.Р. Паунд, со стороны Японской Империи премьер министр Тодзе Х…»
Какая бы судьба ни свела вместе мало-мальски обширную людскую общность, пусть даже любая беда, но проходит совсем немного времени и они непременно начинают делиться на сорта и образуют иерархии. С социальной точки зрения, нет человека более бесправного, чем военнопленный, мыкающий горе в стране, которая никаких международных конвенций по правам военнопленных не подписывала.
Однако же, когда рабскую армию Шпеера срочно перебросили на Сахалин, люди, бывшие и еще ниже сортом, немедленно появились. Дело в том, что войска, относившиеся к так называемому «17-му фронту» после начала боевых действий угодили в плен практически целиком. Исключение составили те, кто, сгоряча, на первых порах пробовал сопротивляться, и те, кто, сдуру, покончили с собой. В общем, в обеих категориях оказалось не так уж и много. А попавших в плен, — очень солидное количество. Дело в том, что в самом начале большую часть реактивных машин и примерно половину «пикировщиков» перебросили именно на аэродромы Камчатки и Северного Сахалина. Поэтому, — когда началось, — всякое сообщение Сахалина с Японией оборвалось мгновенно.
После незабываемого, небывалого, первого как минимум за последнюю тысячу лет «Обращения к Нации» Сёва Тенно, где и было, по сути, сообщено о капитуляции и прекращении сопротивления, с японцами хлопот оказалось еще меньше, чем с немцами. Некоторые, правда, умирали по непонятной причине, без всякого самоубийства. Их подчинили Шпееру просто в соответствии с известным Правилом Аналогии. Он, — справился. Дело в том, что на этот раз им поручили дело не менее трудное, чем прежде, но совершенно особенное. Отчасти, этой задачей была задета профессиональная гордость самого Шпеера, в девичестве — архитектора. Известно, что если и есть на Руси статья доходов, на которую не жалеют денег НИКОГДА, так это показуха. Кому-то в Москве показалась, что будет шибко символично, если капитуляцию подпишут в городе, возвращенном под власть России, и все бурно одобрили. Никому и в голову не пришло, во что может обойтись попытка красиво принять несколько иностранных делегаций со свитами и полнокровный батальон прессы со всего мира на Сахалине через недельку после войны. Брались за голову и драли на себе волосы в девяти часовых поясах от Москвы. Казалось, за отведенные сроки сделать что-либо попросту невозможно, но срочно присланный на усиление Воробьев только пожал плечами: