— Да откуда ж мне знать! Уж чего-чего, а одежды с 63-го не спрашивали. По-моему только ее одну и не спрашивали! Откуда мне про ваш хлопок знать-то?! На обтирочные концы куски шли. В лазарет просили довольно много, вместо ваты, там говорили, что даже лучше… И все!
— Если б ты только знал, — нарком поневоле начал смеяться, вот только смех этот выходил несколько нервным, — как же мне хочется набить тебе морду!
— Не надо, Алексей Николаевич, — озабоченно ответил Берович, — вы со мной сроду не справитесь. Вы текстильщик, а я, все-таки, металлист.
— Знаю. Поэтому сделаю по-другому. Я всему Совнаркому преподнесу это, как последний анекдот. Поверь, — товарищи оценят.
— Сам покаюсь.
— Каяться мало. Еще и замолишь. Грех-то. Ты понимаешь, что цена твоему идиотизму сотни миллионов золотых рублей? От расстрела, который тебе положен по всем статьям, тебя спасает только то, что мы теперь эти миллионы вернем. Может быть, даже с лихвой.
— Имейте ввиду, то, что я вам расскажу, сведения в высшей степени секретные. Теперь вот и такое приходится секретить, дожили. Многие из буржуев бог знает сколько заплатили бы только за то, чтобы узнать о чем мы сейчас разговариваем. Оказывается, закупки продовольствия за океаном связаны, в основном, не с тем, что в Старом Свете ничего не выростили. Дело в том, что городу сейчас нечего предложить деревне… Ну, — или фермерам, если говорить о Европах… Этот их Майоль утверждает, что если бы прямо сейчас, завтра предложить им необходимые товары, внешние закупки продовольствия удалось бы сократить на сорок процентов уже в этом году. И на восемьдесят — в следующем. Ты представляешь себе, какие это деньги? Какие выгоды будут утрачены? Люди набрали кредитов под расширение посевных площадей, под увеличение производства, — а тут такое.
— Они не прогадают. Это невозможно, и поэтому «если бы да кабы» француза ничего не значат. И вообще, — тоже мне, откровение. У нас было точно то же после гражданской, так мы не миндальничали… Отобрали у деревенских жмотов излишки, да и шабаш.
— Ага. А потом поставили то же самое на новый организационный уровень. На промышленную основу.
— Что-то я тебя не пойму, — сощурился на него собеседник, — сомневаешься в правильности решения Партии?
— Не, не. Грех подумать. Я, с твоего позволения, вдруг осмелился задуматься, что с тех пор мно-ого воды утекло. Новое время может потребовать новых решений.
— Что утекло, а что и нет. Запомни, одна истина никогда не устареет: ставь мужика раком, иначе он тебя поставит. Один умный морячок сказал, так как отрезал. Если этот порядок изменить, то и мужик изменится. Другой будет, а нам нужен такой, как есть.
— Кому это — «нам»? Вот гляжу я на тебя, и думаю… Надо бы справки поточнее навести, — уж не из бывших ли ты? Знаешь, кого твоя рожа вдруг напомнила? Пана Тухачевского. Такое же барское презрение ко всякому там «быдлу». Твоя фамилия-то как? Та, что от папки досталась, или мамкина девичья?
Некоторое время мужчины ломали друг друга взглядами, а потом, осторожно, медленно и синхронно, опустили их, как опускают оружие, будучи уже совсем готовы выстрелить.
— Так, короче: часть можно взять за горючее. Часть — за удобрения, но пока не много: конец года, не сезон. Весной будет хорошая позиция, а пока так себе. Запчасти, — но это, сам понимаешь, не наши запчасти. Освоим быстро, но не сразу все-таки.
— А если короче, то что сказал тебе француз? Ведь он же сказал тебе, что нужно селянам?
— Угадал. Ты будешь смеяться. Практически в любом количестве идут тряпки. Обносился народ. Белье, штаны, рубахи, куртки, пеленки, чулки и носки, постельное белье, любые добротные ткани в отрезах. Плащи и пальто. Короче — все.
— А еще это все то, чего у нас нет. Мы только форму и солдатское белье сейчас производим более-менее. А все остальное…
Он только безнадежно махнул рукой.
— Слушай. У нас и танков в конце сорок первого не было, и снарядов, и самолетов. Мы понимали, что без этого никак, и наладили выпуск. Вот этого у нас сейчас нет, а не мануфактуры.