— Д-да… А откуда вы…
— Профессия такая. По-научному это называется монохроматическое когерентное излучение. То, что считалось абстрактной, идеальной моделью, недостижимой практически. Этакой умственной игрушкой для математиков.
— Кой черт, — умственная. У нас поначалу кое-кто чуть без глаз не остался. Потом пользоваться стали. Почти весь контроль на этом основан. Труднее всего было сделать усилитель, вроде реле, чтоб срабатывало на одну две-порции**. Потом сделали. Основано на деполяризации полупроницаемых мембран.
— То есть молекулы считаете, практически, поштучно?
— М-м-м… близко к тому. Наше наивысшее достижение в производстве, — это одна молекула примеси или один аномальный комплекс на 4,2х1013 молекул особо чистого вещества или стандартных молекулярных комплексов соответственно, а вот наивысшее достижение в контроле, — обнаружение одной паршивой овцы на стадо в практически 1014 голов. Контроль — основные сложности, основные затраты, основные усилия немногих ключевых работников. Есть процессы, снижение уровня контроля в которых спустя короткое время приводит к почти сплошному браку в конечной продукции. Настоящему, грубому браку. Такой недосмотр очень, очень напоминает микроскопическую, волосяную трещину в какой-нибудь балке. Такой большой и массивной, но из-за трещины могущей сломаться в любой момент. И аналогия эта куда точнее, чем кажется.
— Я заметил, что вы все время возвращаетесь к этой теме.
— Тут ничего странного. Уже много лет мои мысли, по большей части, именно об этом. Есть масштаб, при котором грань между контролем, наладкой, ремонтом и собственно производством стирается. Мы имели массу неприятностей, пока не нащупали… предельных требований к точности каждого процесса. Самые высокие требования, разумеется, к шаблонам и контрольным… устройствам.
— Если б вы знали, — нежным, певучим, почти женским, насквозь издевательским голосом проговорил профессор, — как я вас понимаю! А вот скажите, Александр Иванович, вам никогда не приходило в голову, что ваши «шаблоны» и ваши «контрольные устройства» были бы… довольно-таки неплохими исследовательскими установками?
— Наверное. Никогда не задумывался. А заказывать у нас научные приборы никто не заказывал. Чего не было, того не было. Вот даже хирургический инструментарий помогали делать, — а этого нет.
Он понимал и чувствовал, что высокий гость его пребывает в ярости, и только не мог понять, — почему? Он же ничего не скрывает и ни в чем не отказывает?
— И это понимаю. — Вздохнул Петр Леонидович, очевидно успокаиваясь. Его способность досчитать про себя до десяти и потом медленно выдохнуть сквозь зубы была удивительна. С другой стороны, в жизни ему приходилось общаться со слишком многими людьми и ладить со слишком многими компаниями. — Вот вы не поверите, но я еще никогда в жизни еще не вел такой увлекательной беседы. Почти каждая фраза сбивает с ног, но у меня казенное поручение, и это спасает. Я сейчас не ученый, а инспектор, и держусь только поэтому.
— От чего — держитесь?
— Не важно. Это просто-напросто война, Александр Иванович. На войне всем приходится делать чудовищные и противоестественные вещи. И вам в свое время. И мне сейчас. Но вы сказали, что тут по делу, и меня прихватили заодно. Делайте, что собирались, а я постараюсь не мешать.
— Что собирался? Как всегда, плановый контроль и принятие решений по его результатам.
Из материалов «Комиссии по инвентаризации»
— Ну, докладывай, что там у тебя? Чего звал-то?
— Мы запустили на полную нагрузку в третьей группе: 34, 35, 36, 39. В четвертой группе: 41-ю. В восьмой группе: с номера 8 по 814, без 89 и 811.
— Помню. Так что?
— Вы сказали: по мономерам и прочему сырью не ограничивать. Так времени-то уже четвертые сутки пошли!
— О, ё! Расплод?
— Да еще какой… От десяти и до двадцати процентов по разным линиям. Что утешает — везде синхронно, в однотипных группах расплод строго одинаковый: не отличить.
— Надо глядеть.
Целая анфилада громадных помещений была заставлена тесными рядами высоченных колонн от пола до потолка. Они располагались впрочем, по какой-то определенной системе, группами различной величины и так, чтобы проход и доступ к каждой из них все-таки был возможен. На посторонний взгляд различие между ними состояло только в крупно выведенных на каждой колонне номерах. А еще каждую из них можно было легко повернуть вокруг своей оси: даже небольшим усилием, прикладываемым достаточно долго.