Очень, надо сказать, приличной техники. По сравнению с тем, что было в самом начале, так и вообще небо и земля. Вот астронавигационная система позволяет ему хотя бы приблизительно знать широту, долготу и высоту, а соединенный с ней баллистический вычислитель указывает, как далеко от точки сброса грохнется его агрегат. И показывает он такую цифру, верить в которую и невозможно, и не хочется, а придется. Движение его — в испытанном восточном направлении, теперь там живых аэродромов и резервных полос понатыкано видимо-невидимо, ради такого случая объявлена форменная мобилизация, на многих — радиомаяки с кодированным сигналом… Вот только антенну пока открывать нельзя. Хоть и прикрыта она радиопрозрачным колпаком, — а нельзя, сгорит с колпаком вместе.
И еще один момент, на который не рассчитывали: чуть ли ни главным прибором, на показания которого он ориентировался в своих действиях, оказался особый термометр, что указывал температуру критических участков корпуса и крыльев. И эти температуры были такие… Вся подлость ситуации состояла в том, что при более крутом спуске греешься сильнее, а при более пологом — дольше. Чисто интуитивно он несколько раз уменьшал угол атаки так, что машину подбрасывало кверху рикошетом, как пущенный по поверхности воды плоский камешек. Скорость — падала, а вот путь удлинялся, о чем с унылой добросовестностью, неустанно, непреклонно сообщала торчащая в четверти метра от его физиономии шкала вычислителя. Но «подлеты» все-таки раз от разу делались все ниже и короче. Когда скорость дошла до «обыкновенного» сверхзвука, у него несколько отлегло на сердце. Еще чуть-чуть, и он сбросил щит термостойкого обтекателя с антенны. Все. Теперь ожидание кончилось и в ближайшие минуты-секунды предстоит работать очень-очень поспешно. Куда там ловле блох. Вообще очень характерный вариант для авиации, о чем свидетельствует старая шутка: «Несколько часов скуки а потом несколько секунд нестерпимого ужаса».
— А чего мы, собственно, ожидали? — Голос Мишина звучал тускло, как будто говоривший полностью утратил последние силы. — Разогнавшись, исчез из виду. Потом вышел из зоны действия радаров по дистанции и высоте. Сообщить что-то такое после достижения полной скорости и утраты временной антенны ничего не мог. Все.
И прошло-то всего полчаса с момента последнего выхода пилота на связь, а никто уже ничего не ждал. Очевидно, по причине того, что ничего хорошего не ждали с самого начала. После слов Мишина оглушительная глупость всей затеи с пилотируемым полетом «крокодила» как-то окончательно дошла до всех, и люди только не могли взять в толк: что с ними со всеми случилось? Как можно было не видеть очевидного?
— Товарищи. — Голос Чертка был высок и странен. — Минуту назад получено сообщение. Амет-хан только что успешно приземлился на полосе под Акмолинском. Там аэродром толком не достроили, но полоса уже готова. Первым делом сообщил, что благополучно доставил двигатель на землю. А еще, что если бы не скафандр, разбил бы при посадке рожу, а так и она осталась цела.
После короткой паузы последовал взрыв оглушительного веселья, бурного и не имеющего какой-то направленности восторга, когда солидные люди, большинству из которых было за сорок, орали «Ура!» — и что-то уж вовсе бессвязное, обнимались и даже начали качать первых попавшихся под горячую руку. Чуть успокоившись, кинулись к рации — проверять. Оказалось, — точно. Проверили еще раз, начали сумбурные вопросы, но мудрый Семен Алексеевич стоял, подняв палец, как будто стараясь удержать ускользающую мысль.
— Стоп. Стоп! Да тихо, говорю вам!
И, убедившись, что услышали, дождался, чтобы замолчали.
— Я к тому, товарищи, — сказал он, понизив голос, — что это не просто так себе испытание. Замолчать не удастся, да и не нужно. Дело в том, что он вылетел на восемьдесят-девяносто километров, как минимум. Приборы в таких условиях, — он обвел собравшихся взглядом, — сами понимаете. Не очень. Так что…
— Так что пишем сотню. — Проговорил доселе молчавший Королев. — Потому что это уже не просто стратосфера, а космос. Скажем — сто шесть, для правдоподобности. Тем более, что отрицать этого мы тоже не можем. Пишем отчет с поздравлениями в Комитет и в Совет Министров. За подписью всех собравшихся и еще тридцати-сорока ведущих специалистов. А вот руководство, — я почти не сомневаюсь, — разнесет эту весть на весь мир. Без нашей помощи. А что это значит? А это значит, — хрен нас кто теперь прикроет!
Сергей Павлович обладал редкой среди ученых мужей особенностью: умел и сделать реальное дело, и «продать» его, не находя в рекламе своего дела, своих людей и себя самого ничего зазорного. Как правило, даже очень одаренным людям бывает присуще только одно из этих качеств.
— А если заставят повторить? Прилюдно?
— Скажем, как есть. — Он пожал плечами. — Ну, — почти. Что конструкция несовершенна. Что в ходе испытаний был обнаружен целый ряд непредвиденных опасностей. Что успехом мы обязаны в первую очередь не достоинствам конструкции, пока что сырой и не доведенной, а исключительным качествам пилота… Кстати, он и впрямь такой молодец, что и слов не найти. Прямо и не знаю, кто еще-то смог бы сделать подобное. Настоящий герой, в истинном смысле этого слова. — Он, чуть набычившись, посмотрел на собравшихся. — Поймите, если мы сумеем все представить в нужном свете, превратить в событие политическое, нам дадут все, и без очереди. А, главное, не будут портить нервы. Подгонять — да, а ждать момента, чтобы разогнать, причем так, чтоб мы чувствовали, как на нас точат нож, — нет. Так что за год — полтора без дурной спешки мы сделаем что-нибудь гораздо, гораздо менее героическое и более безопасное, и тогда пригласим прессу со спокойной совестью. И, увидите, теперь у нас, помимо чисто оборонной, будет и космическая тематика, отдельно. Тоже, понятно, оборонная, но и не только.