— Я к тому, товарищи, — сказал он, понизив голос, — что это не просто так себе испытание. Замолчать не удастся, да и не нужно. Дело в том, что он вылетел на восемьдесят-девяносто километров, как минимум. Приборы в таких условиях, — он обвел собравшихся взглядом, — сами понимаете. Не очень. Так что…
— Так что пишем сотню. — Проговорил доселе молчавший Королев. — Потому что это уже не просто стратосфера, а космос. Скажем — сто шесть, для правдоподобности. Тем более, что отрицать этого мы тоже не можем. Пишем отчет с поздравлениями в Комитет и в Совет Министров. За подписью всех собравшихся и еще тридцати-сорока ведущих специалистов. А вот руководство, — я почти не сомневаюсь, — разнесет эту весть на весь мир. Без нашей помощи. А что это значит? А это значит, — хрен нас кто теперь прикроет!
Сергей Павлович обладал редкой среди ученых мужей особенностью: умел и сделать реальное дело, и «продать» его, не находя в рекламе своего дела, своих людей и себя самого ничего зазорного. Как правило, даже очень одаренным людям бывает присуще только одно из этих качеств.
— А если заставят повторить? Прилюдно?
— Скажем, как есть. — Он пожал плечами. — Ну, — почти. Что конструкция несовершенна. Что в ходе испытаний был обнаружен целый ряд непредвиденных опасностей. Что успехом мы обязаны в первую очередь не достоинствам конструкции, пока что сырой и не доведенной, а исключительным качествам пилота… Кстати, он и впрямь такой молодец, что и слов не найти. Прямо и не знаю, кто еще-то смог бы сделать подобное. Настоящий герой, в истинном смысле этого слова. — Он, чуть набычившись, посмотрел на собравшихся. — Поймите, если мы сумеем все представить в нужном свете, превратить в событие политическое, нам дадут все, и без очереди. А, главное, не будут портить нервы. Подгонять — да, а ждать момента, чтобы разогнать, причем так, чтоб мы чувствовали, как на нас точат нож, — нет. Так что за год — полтора без дурной спешки мы сделаем что-нибудь гораздо, гораздо менее героическое и более безопасное, и тогда пригласим прессу со спокойной совестью. И, увидите, теперь у нас, помимо чисто оборонной, будет и космическая тематика, отдельно. Тоже, понятно, оборонная, но и не только.
Уговаривать, соблазнять, создавать временные союзы, играть на временных или постоянных амбициях было непривычно, неприятно и, порой, унизительно. Часто приходилось гасить бессильный гнев, чувствуя, как кровь болезненно бьет в виски. Не так много, как он ожидал, но находились такие, кто норовил при случае продемонстрировать ему нынешнюю ущербность его власти. Вежливо-вежливо, слова гладкие, а в тоне, в выражении это, знаете: «А то — что? Что ты мне сделаешь?». И он уже знал: не отомстит, не дадут ему такой возможности. Иной раз жизнь казалась адом, расплатой за непререкаемую власть прежних лет, которую он, зачастую, так бездумно, нерасчетливо расходовал, и хотелось в отставку. Все чаще приходила в голову судьба Калинина и ненужные параллели с его нынешним положением, которое судьба, возможно, послала ему в воздаяние. В таких случаях у него оставалось одно утешение, одна опора: он-то не Калинин.
Постепенно, вопреки неприятию и предубеждению, он сумел заинтересовать и перетянуть на свою сторону многих и многих. Прежде всего, понятно, тем положением, которое давал каждому из них контроль над той или иной частью проекта: стороной, ресурсом, участком. В стране происходило небывалое, впервые в истории элитой элит, важнейшей частью ее становились те, кто руководил осуществлением масштабных проектов. Да нет, с большой буквы: Проектов. Иные генеральные конструктора обретали власть, не уступающую власти министра. Правду сказать, после переворота он в немалой степени поспособствовал тому, чтобы события развивались в этом направлении. Поэтому теперь, умея предложить Дело, он тем самым предлагал им положение, и его, все-таки, поддерживали. Хотя многие, понятно, скрепя сердце.
Надо полагать, общение в таком ключе отняло у него не один год жизни. Но, справедливости ради, надо признать, такой способ добиваться своего принес и немало пользы. Многочисленные возражения, согласования позиций, привлечение заинтересованных привели к тому, что принятые в конце концов варианты решали одновременно несколько проблем, которые все равно, так или иначе, пришлось бы решать, но уже по отдельности а значит, — дорого, нерационально и потом. Чего стоила, хотя бы, эпопея с энергетическим хозяйством Магистрали: не будь ее, атомная промышленность, может быть, еще долгие, долгие годы оставалась бы чисто убыточной отраслью, производящей только бомбы, да еще, пожалуй, радиоактивные помои. Зато теперь ситуация, можно сказать, вывернулась наизнанку: это бомбы теперь делают «заодно», а отходы производства пошли в дело, почитай, целиком. Ну, или пойдут в ближайшие два-три года. Двадцать две АЭС, семьдесят один энергоблок за десять лет, вдоль всей Магистрали, составили, в дополнение к транспортному «хребту», энергетический хребет державы. Само по себе бурное развитие атомной энергетики привело и к возникновению неожиданной проблемы: реакторы, введенные в строй с интервалом в год-два, зачастую отстояли друг от друга на техническое поколение, если не на два, а ведь не заменишь. Объекты, заложенные год назад и готовые процентов на восемьдесят, оказывались безнадежно устаревшими. А чего ждать: аж три центра реакторостроения! Желтые Воды, Ростовская область и Бурятия…