— У тебя ничего не осталось, а?
— Откуда? Все, как есть, закончилось. И так Верка косилась на твою брагу…
— Нашла алкашей. Но вот сегодня — потребил бы. Душа просит.
— А нету! Хотя, — постой-ка… Ты ж при машине? Давай на Грамши, — и на шоссейку. Там, мужики гуторили, всегда есть. В любую ночь-полночь, особенно если безлунная.
— Ничего себе, — ближний свет…
— Ближе нету. Власти.
Длиннейшая, пересекающая чуть ли ни половину громадного города улица Грамши переходила непосредственно в Кубанское шоссе, и путь туда, действительно, был не близкий, — но это, разумеется, не касается экспедиций за выпивкой. В ноябре? В десятом часу?! По грязи за семнадцать километров на тракторе в соседнее село?!! За самогонкой??? Да враз!!! А уж в такую добрую ночь, да по сухой дороге, да с добрым двигателем — сам бог велел.
В том месте, куда машина принесла приятелей, было так же темно, как и везде. Огоньки вспыхивали то тут, то там, и сразу же поспешно гасли, но вот приглушенное, всепроникающее гудение говорило о том, что кругом ведет активную ночную жизнь немалое число людей. Как бы ни многие сотни. Вдоль обочины сидели на ящиках, сложенных во много слоев пустых мешках, картонках или просто на старых газетах, выложив товар на перевернутое ведро, молчаливые люди. Несколько не бог весть каких яблок, лучок, пяток пучков укропа. Белые головы сахарной свеклы, явно не со своего огорода. Но, с другой стороны, — могли же человеку выдать трудодни этой самой свеклой? Пара тыкв и десятка три разнокалиберных картофелин. Инвалид с рубленым самосадом и самодельными папиросами. О! Корзинка с белыми абрикосами. Старое сало по соседству с несколькими кусками копченой грудинки. Несколько морковок и три свеклы, красных. Горсти три творога на белой тряпице. Вот только они прошли метров двести, а ряд этот все длился и длился, и конца ему не находилось.
— Тут на километр, если не больше.
Водитель, помедлив, извлек откуда-то полезную и завидную вещь: небольшой, но яркий фонарик.
— Вася… Если б я не знал тебя раз, два, три… вот уже пять лет, то подумал бы на тебя нехорошее. Что ты промышляешь по ночам невесть чем…
— А, это… Меня ж в Казахстан гоняли, так там у переселенцев бабы на дому делают, для себя, под заказ и на продажу. Взял десяток, для пробы. Хорошо разошлись. Другой раз больше возьму.
К друзьям придвинулась темная фигура с неразличимым во мраке лицом.
— Чего ищем, граждане? Или имеете продать? Запчасти, резина? Соляр?
— Что? А, не-е… Добавить хотели, а взять негде.
— А-а… — голос фигуры заметно поскучнел, — это вам к Павлину. Де-ед! Тут граждане желают иметь натур-продукт…
— Разглядел? Ну и гаси, нечего маскировку нарушать…
— Так не отравиться бы. А то приятель купил у одного такого, так ослеп и чуть не помер…
— Господь с тобой! Пробуй, — он отлил мутной жидкости в рачительную, чуть больше наперстка, стопку, — ну?
— Да-а… Такое и впрямь не подделаешь. — Борис сделал паузу. — А чего у тебя кличка такая, — Павлин?
— Сам ты кличка… По паспорту я Павлин Агофонович, понял?
— А-а. Так почем самогон-то у тебя, ветеран?
— Ты вот что… Давай махнем, а? Я тебе всю четверть, — а ты мне эту штуку? Мне, при моих делах, на дворе куда как способно…
— Да ты что, дед?! Хотя… Как говорится, из уважения к твоим сединам. По рукам.
Они в молчании прошли еще метров сто, и ряд торгующих продолжался, а потом повернули обратно, к грузовику.
— Слышишь, чего?
— Ну?
— Не зря мы сюда приехали. Знаешь, что мне здесь вдруг пришло в голову?
— Это правда, что «вдруг». Ну?
— А мы, похоже, начали вылезать. Из разрухи-то. А то живешь-живешь, а все кругом жопа какая-то. И жить вроде можно, а глаза не глядели бы.
— А ну-ка, бабы, дайте глянуть…