Второй стала Целина.
«Целина наконец-то ответила на бесконечные затраты большим хлебом, и это, надо сказать, был по-настоящему Большой Хлеб…»
«Вот если вспомнить, что называется объективно, сравнить с нынешней жизнью, то — куда как трудно жили. Бедно, как теперь любят говорить, — никаких условий. И, однако же, вспоминаются те годы чуть ли ни как лучшие в жизни.
Могут сказать, что на то они и воспоминания, что невзгоды те прошли, но я вспоминаю придирчиво, чтобы все, как было. И — нет, и впрямь не унывали.
Прежде всего, — война кончилась проклятая. Второе, — Федор Сергеевич мой вернулся, живой. Ночью приснится, что нет его, что продолжаю ждать и не ведаю, где он, что с ним, да жив ли, и во сне начинаю плакать. Проснусь, сердце колотится, — а он рядом, дышит, дотронуться можно. Дотронусь, а себе все равно не верю, такое, прям, счастье сразу, что и не передать. Третье, повезло мне несказанно с делом жизни, закончила я свой агрофак и распределили меня на сортоиспытательную станцию. По растениеводству в степной зоне. Нет, я согласна, что первую скрипку в те поры играли генетики „Вавиловского“ призыва. Сам Вавилов, Золотарев, Скок, Демьянова, Лузгин, — какие имена! Но только то, что творили в своих лабораториях „инженеры эволюции“ того времени, — это все-таки не совсем сорта. В лучшем случае это сырье, из которого может выйти выдающийся сорт, — а может не выйти ровным счетом ничего.
Полная аналогия с тем, как новая модель самолета попадает в руки летчика-испытателя, и последнее слово так или иначе остается именно за ним. Только у нас потеря не столько в деньгах или жизнях, сколько в годах, и вместо смелого летчика, по большей части, заморенные послевоенные девчонки. Многим лаборанткам вообще по семнадцать было. Я, в свои двадцать два, считалась не то, что солидной, серьезной, бесконечно взрослой женщиной, — старшей! Тем, к кому обращаются за помощью, чтобы решила проблему, сказала, как и что делать. Я конспекты свои несчастные зачитала до дыр, и все злилась на себя, что училась без старания. Хотя, по правде, считалась из лучших студенток, думала, будто и впрямь чего-то такое знаю. Понятно, завидовали многие, что муж есть, но вот того, что завидовать будут, когда Ксюха родилась, — это я как-то не ожидала. Да не то, чтобы завидовали, тут другое. Придет такая, вроде поздравить, а сама пеленку понюхает, — и в слезы.
Ну, декретный отпуск у меня вышел еще тот. Не скажу через сколько дней после родов вышла в поле, чтобы не подавать дурного примера. Где-то прочитала давным-давно, как какие-то туземцы детишек за спиной в специальных рюкзаках носят, — так мой Федор Сергеевич и мне такой сделал, все чин по чину, чтоб спинку не гнуло да головку поддерживало. Хорошо еще, что молока у меня хватало, так что с кормежкой особых хлопот не было. Заворочается, так я ей грудь дам, она насосется, — и дальше спать. Сначала на горбу таскала, а потом мне мотоцикл выписали. Такими с Ксюхой лихими мотоциклистами стали, — куда там! Всепогодными! Федор Сергеевич мой уж как уговаривал, чтоб оставляла, — не дала себя уговорить. У него одной ноги ниже колена нет, трех ребер и целой доли легкого не хватает, так мне все казалось, тяжело ему. Так у меня девка в поле и выросла, на степном вольном воздухе, под степным солнцем и ветром. А ничего удалась, грех бога гневить.
Работали много, везли, значит, но только и нам везло. Наша работа до конца не прекращалась даже во время войны, а в сорок седьмом году рекомендовали сразу три сорта: „Сталинград“, „Несгибаемый — 1“, „Стеклянный“. Еще шутили, что после этого песню про стопудовый урожай стало невозможно слушать, потому что у хороших хозяев и в средний год стало выходить по двести пудов. Потом подоспели „Степной гном“, „Приземистый — 22“, для Нечерноземья, с избыточными осадками, неполегающий, а за ним и знаменитый „Черное стекло“. Принципиально новый хлебный злак, который и пшеницей-то называть не вполне правильно, потому что содержит полноценный белок. Говорят, именно после того, как Аргентина закупила семена „Черного стекла“ и отдала под него огромные посевные площади, в Южной Америке начался быстрый рост населения. Может быть, не знаю, в то время вообще появилось много новинок. Я бы, может, так всю жизнь и прожила бы, в степи, но начальство распорядилось перевести в Целиноградский филиал, директором. Да и то сказать, — Ксюхе надо было идти в школу. Ну, а младшие у меня уже там родились…»