— В заключение хочет сказать, что прежде общался с присутствующими здесь экспертами по сельскому хозяйству и агрономии, и они произвели на него впечатление вполне компетентных, грамотных и опытных специалистов, которые хорошо знают буквально все, что он сейчас изложил. Поэтому ему совершенно непонятно, почему они до сих пор не довели эти прописные истины до своего руководства.
— Спасибо. — Проговорил Апанасенко тем же ровным голосом. — Думаю, мы отпустим поселенца Эшенбаха? Можете быть свободны…
— Ф-у-у… аж дышать легче стало… Вот ведь в-вражина!!! Поди, эсэс какой-нибудь, из фон-баронов, по морде видать! Вот веришь-нет, как лай ихний, фашистский, услышу, так в голове ровно зуд какой!
— У фронтовиков, — чуть заметно, вроде как с пониманием, кивнул головой генерал, — такое не редкость.
Дело в том, что товарищу Апанасенко было доподлинно известно, где именно служил во время войны товарищ Потресов вместо фронта. Равно как и о том, что это знают и остальные собравшиеся. Тот — прервал свою пламенную эскападу, а Иосиф Родионович поднял глаза на тех самых «экспертов». Проговорил, тем же бесцветным, ничего не выражающим тоном, с расстановкой:
— Он — дело говорил? Отвечайте. Вот вы, например…
Названный — поднялся, как будто пристальный взгляд генерала приподнял его со стула. Медленно залился краской.
— Ну, в общем… По науке примерно так и есть… Если по науке-то…
— «Примерно», — или «так»?! Отвечайте.
— Так. Я к тому, что он не все перечислил. На все времени не хватило…
Пока Апанасенко слушал его, лицо его постепенно наливалось дурной кровью, грубой, как свекольный сок, краснотой, ничего общего не имевшей с приятным румянцем агронома.
— А какого ж тогда х…, вы, б…, молчали!? — Рявкнул он, наконец, с давно позабытом было, сокрушительным бешенством. — Языки в жопу з-засунули и там забыли?
Он замолчал, резко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.
— Прошу простить, товарищи, за поганые слова. Оправдания нет, а больше никогда не повторится. Только заместо них скажу другие, на мой вкус, — так похуже. Знаете, как эти, — он указал на дверь вроде как вслед ушедшему немцу, и его поняли все собравшиеся, — нас называли? «Унтерменьшами». Переводится вроде как «недочеловек», но и еще погаже. Это не так, хрен они нас поняли, это они ошиблись, на свою голову. Беда только в том, что мне, вот сейчас, понятно, какой повод они имели, чтоб прилепить к нам эту кличку. Потому что повод-то есть. Вот этот самый. Язык… в известном месте и глазки опустить, лишь бы только начальство не расстроить.
— Так у нас и начальство такое. — Осторожно проговорил кто-то вполголоса, не поднимаясь. — Чуть что не по нем, — вожжа под хвост и разбираться не будет. В бараний рог, каленым железом, и никто не заступится. За одно слово можно всю жизнь себе испортить. Вроде как «волчий билет» получается. А другого начальства у нас, почитай, нету. Вы и сами-то…
— Сказал же, — виноват. Приму взыскание по партийной линии. И то сказать, пора начинать думать. Ну а с вас, уж не взыщите, другой ответ. Все, что немец сказал и все, чего сказать не успел, вы изложите в подробном докладе в Комитет. И мне на стол. Буду, х-хе, стиль править. От лишних закруглений. И вы, — он поднял голову на Потресова, — вот вы, товарищ. Кто именно вас откомандировал сюда? С какими полномочиями, конкретно? Кто автор этой… этой инициативы? В связи с чем вашу кандидатуру сочли наиболее подходящей? Почему решили, что вы вообще подходите?
«Одно из главных впечатлений после переезда, — безмерность расстояний. Это, пожалуй, самое точное слово, — не было меры, не за что зацепиться взгляду. Дома сделаешь сотню шагов — и все придешь хоть куда-нибудь. Не туда, куда шел, а просто куда-то, к соседскому огороду, с детства знакомому малиннику, к роще, пруду, свернул на тропинку — все новый вид. Не то здесь: куда бы ни шел, — вот хоть поперек поля, которое сам же пахал в прошлом году, — а все кажется, что перебираешь ногами на месте, никуда не движешься. Идешь часами, а мета, которую назначил себе, и не приближается вовсе, ровно тебя к этой степи пришпилили, ей-богу. И неважно, в горах ты или посреди голой степи: в степи понятно — ни конца, ни краю, а гора, кажется, вот она, рукой достать, — а на самом деле, сколь ни иди, а она все ни с места.