Голова — головой, а тело ему природа дала старой, испытанной веками и тысячелетиями модели, без этих, знаете, сомнительных новшеств. Очень подходящее, чтобы пахать, косить, корчевать пни, ворочать бревна, возводя сруб, валить на бок злых жеребцов и подросших бычков, а, при нужде, без тени сомнения ходить на медведя с рогатиной. Это ему, не голове, казалась несерьезными пустяками любая работа на современном заводе. В простые, почти забытые, совсем старые времена одного такого человека хватало, чтобы изменить жизнь целого селения, дать ему совсем другой статус. И, по весне сорок шестого, когда начались самые первые еще оттепели, запахло талой водой и оттаивающей землей, он не выдержал. Пошел туда, где нет ни конца, ни краю нет никакой работе, и никакой силы не бывает слишком много. Зато и результат любого дела виден сразу, — на сколько сдвинулось, да сколько осталось. Не то, что заводская лямка, которую тянешь-тянешь, а настоящего толку, кроме зарплаты, никакого.
Место нашлось подходящее, а люди неприятно удивили: ненужно лукавые, дуром пьющие, всего и всех боящиеся. Немудрено, что с ними могло управиться не только официальное начальство, но и вправду что любой досужий проходимец. Столкнувшись с «уполномоченным», Кольша хотел было, сгоряча, вывести его на чистую воду, а потом махнул на это дело рукой: после разговора с председателем окончательно понял, что кто-то вроде им просто необходим. И если, после замятни в конце войны, случилась нехватка настоящих властей, они найдут себе хотя бы такого. И тогда он твердо решил, что когда-нибудь потом, став одним из сильных мира сего, обязательно вернуться сюда, в это село. Потому что его нельзя было оставлять прежним, таким, каким оно было от веку и оставалось до сих пор. Кстати, так и не вернулся, но это замечание вовсе не в укор ему. А пока что он ушел, и, может быть, слишком поспешил как с выводами, так и с поступками.
— Ну и чем тебе, старый таракан, Колька не угодил? Вся округа на ем держалась! У-у, так бы и дала по тыкве твоей, по лысой!
— Ты что, совсем сбрендила, баба? Не твоего ума дело!
— Не моего? На, держи! — Настька сунула ему в руки, помятый, захватанный руками, но свежий номер «Брянской Правды» — Прочитай, што написано! Жулик твой уполномоченный! Тот еще артист!
— Колька, — председатель прикинул, что душного парня в селе нет уже третий месяц, но уточнил-таки, — штоль, стуканул?
— Будет тебе Панков со всяким говном пачкаться! Без него нашлись добрые люди, сообразили! Ты читай, читай!
Отчаянные бабы в этих местах водились всегда, тут никакие усилия властей не помогали. Куда хуже было то, что сумасбродная бабенка пришла не просто так. В хорошо рассчитанный момент, когда вечер кончился, а ночь еще не наступила. Чуть поодаль, в ста — ста пятидесяти шагах стояли трое, картузы надвинуты на глаза, светят самокрутками. Ушла Настасья, а следом, спустя самое короткое время, повернулись, пропав в наступающем сумраке, и они. Вот то, что, без спросу, сыскались какие-то сообразительные «добрые люди» — последнее дело. Может быть, самое последнее. По всему выходило, — не к добру это.
После этого, вроде бы, незначительного случая, все в его жизни как-то похилилось и пошло под уклон. Жена, и без того хворавшая неизвестно чем уже как бы ни целый год, умерла через месяц. Сам он сгинул только немного погодя, при не вполне понятных обстоятельствах угорел насмерть в бане, но, по причине того, что покойник, по общему свидетельству, после смерти жены беспробудно запил, настоящего следствия никто проводить не стал.
«… А еще мы, от голизны от этой, чуть ни на второй год деревья начали сажать. Причем, что интересно, больше всех не те, кто из лесных краев родом, а хохлы. Но и остальные тоже старались. Это кроме казенных лесополос. В одном нашем округе три хороших лесопитомника организовали. Шиловские „быстрые саженцы“, помните? Большую государственную премию дали, да и за дело. Нет, я понимаю, что план, я понимаю, что хозяйственная надобность, но и народ со всей душой, главное, из-за голизны этой. По себе помню»